Пётр Щедровицкий | SMD. Страница 19

«Экономические отношения здесь [в коммунистическом обществе] производны от коммунальных, зависят от них. Поэтому в ком­мунистическом обществе имеют место такие «странные» [с точки зрения понятий капиталистического общества] явления, как существование экономически неэффективных предприятий, отсутствие безработицы, политика цен вместо экономики цен. Из самих базисных отношений коммунистического общества с необходимостью вырастает сильнейшая тенденция к застою именно в сфере производства, тенденция к снижению эффективности всех форм трудовой деятельности. В силу самих фундаментальных условий жизнедеятельности здесь эффективность работы отдельных людей, групп, предприятий и учреждений оказывается в ничтожно малой степени зависимой от личных усилий, от предприимчивости и способностей, от риска и других явлений, делающих производство таким динамичным в капиталистичес­ком обществе». В силу этого у людей «просто не возникает личной заинтересованности в повышении эффективности производства в больших масштабах и на длительный срок. Все личные попытки такого рода скоро разбиваются о тотальную систему организации общества, в которой доминирует не конкуренция и свободное предпринимательство, а взаимное связывание и взаимное препятствование». Если понять это «простое» и «лежащее на поверхности» обстоятельство, то «становится абсолютно ясным, почему все предшествующие попытки советского руководства осуществить реформы экономики по западным образцам систематически терпели крах». В этом ряду не станет исключением и горбачёвское руководство, «если оно своевременно не подчинится объективным законам своего социального строя и не встанет на путь использования специфических возможностей своей собственной системы, отказавшись от бесперспективного под­ражания капиталистическим странам Запада». В заключение Зиновьев реалистично отмечает, что в Советском Союзе «все сто процентов» организаций «нерентабельны, если к проблеме рентабельности подходить со строго экономическими критериями современной мировой экономики». «Мировой уровень производительности труда и эффективности производства в западном смысле для советского общества в обозримом будущем недостижим в принципе». Продолжение следует

«Зиновьев и Щедровицкий: чему нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?» 27 Мы подобрались к ключевому моменту нашего обзора. Напомню, что предметом разбора является книга Александра Александровича Зиновьева «Горбачевизм», датированная декабрем 1987 года. Зиновьеву — 65 лет. Он уже почти 10 лет находится в вынужденной эмиграции. Но мысли его буквально прикованы к проблемам устройства коммунистического общества и перспективам его дальнейшей эволюции. Позднее он признаётся, что исследование и описание того общества, в котором он родился и сформировался, всегда было основной целью его творчества. И даже занятия логикой (и методологией) рассматривалось им всегда как средство для решения этой основной задачи. Зиновьев формулирует несколько основных причин, препятствующих горбачёвским «реформам». Часть этих причин лежит в сфере хозяйства, в специфике хозяйственной организации коммунистического общества. Коммунистическое общество, по мнению Зиновьева, организовано так, что обычный человек не склонен к проявлению усилий и принятию рисков в сфере хозяйственной деятельности. Подобные усилия и риски, лежащие в основе предпринимательской деятельности и обеспечивающие динамизм (присущий Западу), «в СССР не дают человеку никаких преимуществ, независимо от того, какое место он занимает в социальной иерархии. Эти усилия и связанные с ними риски «не окупаются, а чаще всего имеют следствием потери и неприятности». «Люди, склонные к динамизму, [в коммунистическом обществе] встречают прежде все­го враждебное отношение к себе со стороны консервативного всесильного большинства. Число таких склонных к динамизму людей сравнительно невелико. Власти редко оказывают им поддержку. Да они, в принципе, и не заинтересованы в этом. И какие бы лозунги ни выдвигало советское руководство, какие бы реформы оно ни осуществляло с намерением сделать жизнь общества более динамичной, в качестве основного врага своих намерений оно имеет консервативные массы населения и консервативное большинство чиновников в своих собственных рядах». В другом тексте Зиновьев воспроизводит известную формулу: «Если директору завода предоставить возможность выбирать – некое новшество с экономической выгодой, но с риском для своего положения, или отказ от новшества с гарантией сохранения и даже улучшения своего положения, то в массе случаев такого рода директор предпочитает второе». «Экономические отношения, — развивает этот тезис Зиновьев, — имеют определяющий (базисный) характер лишь в одном типе общества, а именно — в капиталистическом. Поэтому в капиталистическом обществе вообще не возникает проблема эффективности производства, — здесь эффективность производства обеспечивается самими базисными отношениями общества». В отличие от капиталистического общества, «базис» коммунистического общества образуют не деловые (и как следствие —экономические), а коммунальные отношения. Внимательные читатели помнят, что описанию устройства общества победившей коммунальности Зиновьев посвятил большой цикл своих литературных и «теоретических» произведений на предшествующем этапе. Я подробно цитировал эти работы в своих комментариях и не считаю нужным возвращаться к этой теме.

Дело в том, что когда советские люди воспринимают лозунг «догнать Запад» или «подняться на высший мировой уровень», то они, прежде всего, «рассчитывают на создание таких бытовых условий, какие, как им кажется, имеются на Западе. Но при этом, — пишет Зиновьев, — они вовсе не хотят создания таких условий труда, благодаря которым на Западе создается столь высокий уровень жизни». Они «хотят невозможного, а именно — сочетания благ западного общества и благ коммунистического общества» к числу которых, безусловно, следует отнести возможность получать гарантированную небольшую заработную плату при минимальных затратах времени и низкой интенсивности труда». Одно из ключевых преимуществ «коммунизма перед капитализмом, — продолжает Зиновьев, — гарантированная работа». Но за это благо приходится платить высокую плату. Что входит в эту «плату»? «Это — принуждение к трудовой деятельности всех трудоспособных граждан, система тотально­го контроля и карательные меры, эксплуатация способностей людей за мизерное вознаграждение, сведение потребностей населения и средств их удовлетворения к необходимому минимуму, минимизация сферы обслуживания, идеологическая обработка, создание привилегированных условий для особо важных отраслей науки, техники и промышленности (особенно — военной) за счет других отраслей, наконец, — массовые репрессии и полурабский труд миллионов людей (включая студенческие трудовые отряды, посылка горожан на уборочные работы в деревню, использова­ние солдат и заключенных) и т.д.». Лишь в последнюю очередь и в крайне ограниченных масштабах используются стимулы, «похожие на те, которые являются основными двигателями экономики стран Запада. Но только похожие на них, но не те же самые. Так называемые материальные стимулы — это стимулы вещественные, но не экономические». Однако, при всех этих органических недостатках коммунистического общества, утверждает Зиновьев, если жителям СССР придется «выбирать что-то одно», то, они [внимание!] «предпочтут блага своего общества с его недостатками», а не сомнительные блага «западного общества» с присущими ему недостатками. Именно поэтому хозяйственно-экономическая система в СССР никогда «не изменится существенным образом». Сложившейся на прошлых этапах социальный строй, система власти и управления, а также поддерживающая её идеология «останутся незыблемыми». Производительность труда, эффективность­ [экономики] и уровень жизни «останутся на том же уровне, который органически присущ данному социальному строю». «Если и произойдут какие-то улучшения, — продолжает Зиновьев, — то не благодаря реформам как таковым, а благодаря помощи и эксплуатации Запада. Но это улучшение не может быть продолжительным. Снова возникнут старые проблемы. К ним добавятся новые. И совет­ское руководство рано или поздно будет вынуждено открыто и в больших масштабах прибегать к тем методам, которые соответствуют природе коммунизма и которые не раз были испытаны в советской истории. И от горбачевского подражания Западу останется лишь одно насмешливое воспоминание». Продолжение следует

«Зиновьев и Щедровицкий: чему нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?» 26 Как говорится, в каждой шутке есть доля шутки. Однако, текст «новогодней сказки», написанной Зиновьевым в декабре 1987 года, вовсе не носил шуточный характер. Он рассуждает «системно»: в любом обществе хозяйственный, властный и идеологический (как он начнёт говорить позже — менталитетный) планы социальной организации тесно переплетены друг с другом. Эти «планы» пригнаны друг к другу длительными процессами эволюции социального организма (организации). Их координация поддерживается постоянным функционированием. В силу этого любая попытка изменить (ре-формировать) любой из них в отрыве от других обречена на неудачу. Зиновьев исходит из того, что «коммунистическое общество» в принципе способно к изменению. Но точно не в ту сторону и не на тех путях, которые он позднее назовет «западнизацией». Почему? Из целого списка причин, которые Александр Александрович достаточно обстоятельно анализирует в своей книге «Горбачевизм», я выделю одно, которому он в этой работе уделяет наибольшее внимание. Речь идет о специфической форме организации коммунистического хозяйства. «По замыслу идеологов коммунизма, — отмечает Зиновьев, — коммунистическое общество должно [было] превзойти передо­вые капиталистические страны (Запад) по производительности труда, по экономической эффектив­ности предприятий и вообще по всем показателям деловой жизни страны». Однако этого не произошло. И, по мнению Зиновьева, не произойдёт никогда. Более того: «лозунг «догнать и перегнать передовые капиталистические страны» в экономическом отношении в сталинские годы казался более реальным, чем [на следующих этапах]». Ведь в тот период «все начинали с нуля, и в процентном вы­ражении улучшение жизни в стране и её успехи вы­глядели ошеломляющими. А «железный занавес» позволял создавать такое впечатление о жизни на Западе, что массы советского населения ещё верили в декларируемые пропагандой лозунги. Во время войны и после неё миллионам советских людей открылось реальное соотношение экономики и уровня жизни СССР и Запада. Наступило отрезвление». «Хрущев и его либеральные помощники решили усовершенствовать ра­боту предприятий, начав переводить многие из них на ту самую «самофинансируемость» и «самоокупаемость», о которых сейчас на весь мир [опять] трубят «горбачевцы» … В результате этих экспериментов число нерентабельных предприятий [в СССР] возросло… Тогда [же] начали употреблять «бессмысленное выражение» «хозяйственный расчет», пытались усовершенствовать систему управления, ввели «совнархозы», делили, объединяли, перекомбинировали и переименовывали министерства­, комитеты, управления, тресты и т.п. «В результате, — подчеркивает Зиновьев, — бюрократический аппарат увеличился ещё более…», а экономическая эффективность производства упала.

Наша угроза Западной Европе от этого не ослабнет. Европейцы понимают, что в случае чего американцам нужно несколько месяцев на де­баты в их учреждениях власти, чтобы принять решение послать в Европу мизерное количество войск, что европейским властям нужно ещё больше времени, чтобы преодолеть готовность своих народов к капитуляции, а что нам достаточно двух дней, чтобы восстановить и даже удвоить наш военный потенциал в Восточной Европе и в ГДР. Это пони­мают даже школьники. И именно в силу простоты этой истины, она недоступна руководителям стран Запада. — Наконец, товарищи, — сказал Горбачев, от­кашлявшись и сверкнув улыбкой, покорившей Запад, —нам пора закругляться с перестройкой. Трудно передать словами, что стало творить­ся с соратниками Горбачева. Они вскакивали с мест, обнимались, кричали „ура!”. Когда в конце концов они успокоились, Горбачев продолжил свою речь. — Опыт перестройки показал воочию, что западнообразные методы чужды нашей социальной системе, экономике, системе управления и идеологии. У нас есть свои методы жизни и деятельности, проверенные в течение десятков лет. Перестройка сыграла свою пропагандистскую роль. Есть признаки того, что, если мы и впредь будем так же энергично настаивать на ней, мы получим эффект, противоположный желаемому. Нам только нужно тщательно продумать систему мероприятий, чтобы изменение нашей политики выглядело не как отступление, а как успешное претворение в жизнь на­шей программы перестройки. Я думаю, что можно начать с критики крайностей и авантюристических тенденций в ходе перестройки. Опыт с товарищем Ельциным показал, что в стране и во всем мире к такой критике относятся с пониманием. На наших идеологических работников и пропагандистов, в связи с этим возлагается особая задача под­держания в мире неослабевающего энтузиазма в отношении перестройки. — И в заключение, дорогие товарищи, —закон­чил свою речь Горбачев, — мы должны принять решительные меры в отношении употребления алкогольных напитков. Мы, большевики, не аскеты... Тут соратники уж совсем не могли совладать с собою. Началось такое, что о продолжении речи Горбачева и думать нечего было. Горбачев махнул рукой в знак одобрения, и счастливые соратники ринулись по своим квартирам, где вынули из сек­ретных шкафчиков заветные графинчики с водоч­кой, настоенной на лимонной корочке. — А наш Миша молодец! — говорили они домочадцам, заедая каждую рюмочку икоркой, севрюжкой и прочими вкусностями из закрытых распределителей, которые не успел отменить аван­тюрист Ельцин. — Мы думали, что он и в самом деле диссидент. А он!... Нет, он настоящий аппаратчик! Сталинской выучки руководитель! Ну, теперь мы такую перестройку покажем, что сам Иосиф Виссарионович, будь он жив, позавидо­вал бы!». В 1988 году выходит книга «Горбачевизм», где этот пассаж воспроизведен полностью, а в 1990 — новый роман с символическим названием «Катастройка». Продолжение следует

«Зиновьев и Щедровицкий: чему нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?» 25 Итак, вчера мы констатировали, что в период 1985–1987 годов Зиновьев занял резко-критическую позицию по отношению к новому руководству КПСС и заявленным целям так называемой «перестройки». «Грандиозные спектакли советского руководства [вспомним Салтыкова-Щедрина], устраиваемые с целью одурачить Запад, — пишет Зиновьев в этот период, — воспринимаются как реальное преобразование советского общества. Запад жаждет быть обманутым. Советское руководство, изучив идейно-психологическую ситуацию на Западе, поставляет именно такой материал для обмана, который соответствует современной форме стремления Запада к самообману». В октябре – ноябре 1987 года Зиновьев совершил лекционное турне по университетам США. На этот раз он выступал в Чикаго, Ист-Лансинге (Мичиган), Урбане (Иллинойс), Хьюстоне, Филадельфии, Сан-Франциско. В Нью-Йорке принял участие в открытии международной конференции «Будущее коммунизма». Пресса растиражировала его фразу: «Экономические изменения и демократизация коммунистического общества столь же возможны, как летающий крокодил». В наиболее концентрированной форме позиция Зиновьева отразилась в «Новогодней сказке», написанной в декабре 1987 года. Поводом послужила встреча Горбачёва с Рейганом в Вашингтоне 8 декабря, в ходе которой был подписан бессрочный Договор о ликвидации ракет средней и малой дальности (РСМД), а руководители сверхдержав, как говорилось в прессе, перешли на «ты». Основное содержание «сказки» представляет собой фантастическая речь Горбачёва перед своими партийными товарищами после возвращения в Москву. Здесь, за стенами Кремля, Горбачёву нечего скрывать, и он говорит со всей откровенностью: «— Вот что, товарищи, — сказал Горбачёв в узком кругу руководителей Партии и Правительства, — поулыбались, и хватит! Теперь улыбки в сторону и за дело! Америкашек мы облапошили, это факт. Перед нами теперь задача разоружаться так, чтобы наша военная мощь возрастала неуклонно и через пять или максимум через десять лет превзошла военную мощь Запада по крайней мере вдвое. И чтобы это со стороны незаметно было. Наши условия позволяют нам это. Совсем не то в США. Если мы не заметим нарушений ими соглашений, у них у самих найдутся люди, которые это заметят и гласности предадут. Ихняя гласность — не то, что наша. Мы нашу гласность контролируем, а они — нет. И в этом наше преимущество. — Мы должны теперь развивать такие виды вооружений, — продолжал Горбачёв под одобрительный гул соратников, — которые дают нам неоспоримые преимущества перед американцами и перед странами Западной Европы. Такие виды оружия у нас уже есть. И мы по ним оставили далеко позади американцев. Единственно, что нам не хватает, это современной тонкой технологии и компьютеров. Но теперь можно с уверенностью сказать, что американцы снабдят нас этим в изобилии. А если они артачиться начнут, нам помогут немцы, французы, японцы и все остальные. — Теперь для нас складываются благоприятные условия и в Западной Европе, — говорил дальше Горбачев, выждав, когда кончатся аплодисменты соратников. — Мы теперь имеем реальные возможности выбросить америкашек из Западной Европы. Для этого мы должны начать вдалбливать в мозги народов Западной Европы идею, что мы все суть европейцы, что Европа есть на общий дом. Им это понравится. Они не любят америкашек и клюнут на нашу удочку. А со временем мы им покажем, кто есть подлинный хозяин нашего общего евро­пейского дома! При этом мы можем пойти на то, что выведем все наши войска из стран Восточной Европы и из ГДР, если в результате этого в Запад­ной Европе не останется ни одного американского солдата.

«У горбачёвского руководства, — говорит Зиновьев, — хватило ума признать очевидные всем и общеизвестные недостатки советского общества и констатировать проблемы, от которых уже нельзя было дольше уклоняться. Но у него не хватило ни ума, ни мужества для того, чтобы допустить научное понимание самой сущности социальной системы, реальных причин очевидных недостатков и тех возможностей и «невозможностей», которые лежат в самой системе. У него не хватило ни ума, ни мужества для того, чтобы выработать программу действий в соответствии с природой руководимой системы, а не с субъективными представлениями о ней и амбициями некоторой части партийных чиновников, дорвавшихся до власти». С точки зрения Зиновьева, объявленная Горбачёвым «революция сверху» неминуемо обернётся новым насилием над жизнью, следствием которого будет ухудшение и без того скудных условий существования (населения), рост социальной напряжённости, нравственная и культурная деградация. Как я уже отметил в самом начале сегодняшнего комментария, такая позиция Зиновьева с очевидностью вытекала из его понимания устройства коммунистического общества, характера свойственных этому обществу хозяйственных и властных отношений. Однако, для всех тех, кто читал его предшествующие работы по диагонали, «узнавал», а не понимал — данная позиция оказалась совершенно неприемлемой. Фокин справедливо отмечает, что, «как и следовало ожидать, резкая атака [со стороны Зиновьева] на Горбачева и его окружение вызвала удивление, недоумение, возмущение, протест. Многие представители русской эмиграции разных поколений, западные и российские интеллектуалы видели в политике «гласности» и «перестройки» стремление к положительным преобразованиям, связывали с ней надежды на гуманизацию советской системы, обретение советскими людьми духовной свободы. Быть «противником перестройки» значило быть ретроградом и консерватором. Самые «добрые» … объясняли критику Зиновьева его чудаческим стремлением всё время удивлять и эпатировать окружающих своими нестандартными мнениями и взглядами. Менее снисходительные просто объявили его сумасшедшим». В январе 1987 года Зиновьев пишет (в частном письме): «Сейчас я пишу много статей о горбачевизме и о настроениях, порождённых им. И как обычно, моё мнение вступает в конфликт с идиотизмом, охватившим планету. Люди упорно не хотят слушать правду, когда она актуальна. Они признают её постфактум, когда она теряет смысл, причём — признают, чтобы помешать новой актуальной правде». Продолжение следует

«Зиновьев и Щедровицкий: чему нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?» 24 С момента выхода в свет «Зияющих высот» многие работы Александра Александровича Зиновьева — как литературные, так и претендующие на «теоретическое» (в частности «социологическое») обобщение — были опубликованы миллионными тиражами. Как в различных странах мира, так и в России. Думаю, что сегодня это самый известный отечественный мыслитель второй половины ХХ века. Широкая известность не только не гарантирует, но часто препятствует «пониманию». «Понимать» трудно. Об этом неоднократно писали различные философы. В том числе эту трудность в своих работах подчеркивал сам Зиновьев. Практически в каждой своей систематической работе Александр Александрович уделяет несколько страниц призывам к «научному» пониманию текста, и предостерегает читателя от «идеологических» способов интерпретации. Однако, эти призывы и рекомендации не помешали ему самому (и его текстам) стать одной из главных жертв подобной «идеологизации». Один из моих постоянных читателей признался мне, что до 8 декабря (когда я начал публиковать у себя на странице в FB новый сериал) вообще не читал Зиновьева. Считал его «токсичным» автором. Боялся «заразиться». Другой случайный читатель написал мне, что я все вру. «Его» Зиновьев не мог писать той «клеветы» на СССР, которая пронизывает цитируемые мною тексты. Третий упрекнул Зиновьева в противоречивости. Мол, в конце 70-х-начале 80-х писал «одно», а в 90-е «совсем другое». Вообще-то я считаю, что конкретные люди часто противоречат сами себе. Человек вообще достаточно противоречивое существо. Но в данном случае, я не вижу в рассуждениях Зиновьева разных лет никакой противоречивости. Напротив, он на удивление последователен. После первых же публичных заявлений Горбачева, декларирующих начало нового этапа развития СССР, Зиновьев мгновенно выступает с резкой, оглушающей критикой так называемой «перестройки». В своём интервью Пьетро Сормани для газеты «Il Corriere della Sera» Зиновьев утверждает, что принципы «свободы» и «демократии» в такой форме, как их понимают на Западе, никогда не будут реализованы в СССР. «Горбачёв, — говорит он, — постарается сделать нынешнюю систему более эффективной и совместимой с западной системой, чтобы преодолеть возникшие в стране трудности, но это не повлияет на самую систему». Павел Фокин (на которого я уже ссылался вчера) и здесь пишет об этой ситуации достаточно внятно: «В Горбачёве и горбачёвцах он [Зиновьев] видел лишь тщеславных и циничных карьеристов, подлинное лицо которых он хорошо знал по личному общению в СССР — многие из них, начиная с самого Горбачёва, были выпускниками МГУ, его «однокашниками». Он помнил, как они шли к «перестройке», он знал цену их «идеалов», он не обольщался относительно их целей. «Никтожества» — говорил о них Зиновьев. «Пройдёт несколько лет, и «молодые» советские руководители, дорвавшись до власти, постареют. И они окажутся лицом к лицу с объективной реальностью, которую не изменишь постановлением ЦК и демагогическими лозунгами. Огромная страна с многомиллионным населением всё равно будет жить так, как ей позволяют условия и законы социального бытия, а не так, как ей приказывают не в меру активные и тщеславные партийные карьеристы. Последние же наперегонки бросятся делать то, что делали их «старые» предшественники — украшать себя орденами, присваивать себе чины, произносить речи и удовлетворять свои собственные растущие материальные потребности». «Перестройка» обречена на неудачу. Причём, как по «субъективным», так и по «объективным» причинам. Фокин пишет, что Зиновьев в этот период «не устаёт повторять, что ни у Горбачёва лично, ни у его окружения, ни у подведомственных ЦК аналитических структур нет ясного научного представления о сущности того строя, который они намереваются реформировать. Поэтому все кампании и инициативы — лишь [попытка] замаскировать свою беспомощность перед лицом реальных проблем…».

«Я, — продолжает Зиновьев, — не хочу этим сказать, что победа коммунизма во всём мире фатально предрешена. Я хочу лишь обратить внимание на то, что конечная цель Востока в отношении Запада – разрушение и подчинение Запада. Эта цель действует при любых изменениях обстановки в мире. Она действует помимо воли и желания советских руководителей и советского народа. Действует — как объективная тенденция системы их социальных отношений. Внутри советской системы нет сил, способных остановить её движение в этом направлении. Лишь внешние ограничения способны тут что-то сделать, т.е. только внешняя равная или даже превосходящая сила. Никакие политические ухищрения Запада, никакие компромиссы, никакое лавирование и задабривание Советского Союза не способны остановить его бессознательную, тупую и неустранимую целеустремленность, о которой я говорил. Только сила! Только явно обозначенная решимость сопротивляться! Всё остальное лишь способствует коммунистической атаке на мир, поощряет её, вселяет в неё уверенность, помогает ей материально. Неверие на Западе в упомянутую целеустремленность Советского Союза и доверие к советским обещаниям равносильно самоубийству. Особенно сейчас, когда борьба рассматриваемых тенденций вступает в весьма опасную стадию». Зиновьев выступает постоянно, иногда — по несколько раз в месяц, ездит по всему миру, делает доклады на конференциях различной тематической направленности, на разных языках выходят десятки интервью. Вот характерные названия: «Тяжкая безответственность Запада», «Реакция Запада смехотворна», «Запад роет себе могилу», «Запад остаётся естественной зоной расширения Советского Союза», «Запад слеп», «Морально Запад очень слаб», «Чтобы выжить, Запад должен защищаться», «Кризис на Западе. Идеология вины», «Запад видит Россию такой, какой он хочет её видеть», «Слабость Запада в том, что он не может использовать свою силу» и т. п.» Вот как Павел Фокин описывает события начала 80-х: «Зиновьев вновь и вновь пытается убедить западных интеллектуалов в напрасности их ожиданий принципиальных изменений в СССР в связи с деятельностью Ю. В. Андропова. Права человека и демократические свободы не существуют сами по себе, напоминает Зиновьев участникам симпозиума. Они отнюдь не присущи человеческой природе. Они являются понятиями, которые складывались медленно в течение всей истории западной цивилизации. Невозможно сравнивать коммунистический режим и западную демократию. Эти две системы не имеют ничего общего. Если бы советское правительство вдруг издало закон о введении демократической свободы в СССР, результатом был бы хаос, рост преступности и распад всего общества. «Гомо советикус», советский человек является продуктом идеологической системы. Не стоит надеяться на то, что плохие условия жизни побудят советских людей к акциям протеста и свержению власти. Коммунистическая идеология способна объяснить любую ситуацию и дать нужную для [дальнейшего] существования коммунистического строя оценку её». Чего добивался Зиновьев? Какие выводы пресловутый «Запад» и в чьём лице должен был сделать из этих рассуждений? На какую реакцию рассчитывал Зиновьев? Хотел ли он быть услышанным? Был ли он, в конце концов, готов оказаться услышанным? Продолжение следует.

«Зиновьев и Щедровицкий: чему нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?» 23 В своих многочисленных выступлениях в конце 70-х, начале 80-х годов, Александр Александрович Зиновьев постоянно подчеркивал, что Запад недооценивает угрозы, которую несёт коммунистическая идея. Он настаивал на том, что опасность состоит не только в военной мощи Советского Союза и стран Варшавского договора, а, прежде всего, в тех «социальных соблазнах», которыми коммунизм «искушает» массы. В октябре 1979 года, отвечая на вопрос журналиста В. Перельмана из журнала «Время и мы» о «перспективах России» Зиновьев говорит: «Положение гораздо серьёзнее, чем это представляет себе большинство людей, враждебно настроенных к советскому строю. Советский строй не есть только некая форма политического правления, которую при желании и благоприятных условиях можно заменить на другую. Он выражает самую глубокую социальную структуру общества, он адекватен последней. И заменить советский строй иной системой правления без разгрома страны и разрушения всего уклада жизни населения практически невозможно…. Создание в России общества, подобного западным странам, в результате некоей внутренней эволюции абсолютно исключено. [О том], что это может произойти в результате военного поражения страны лучше не думать. Но если даже Запад победит, у него не будет сил заниматься социальными преобразованиями в России. И уцелевшие люди воспроизведут нынешний строй жизни, но ни в коем случае не то, о чем мечтают некоторые российские эмигранты, ибо есть социальные законы, по коим это совершается, и законы эти не подвластны даже анти-коммунистам (как и коммунистам, между прочим)». О работах этого периода достаточно внятно (в отличие от первого (1960–1975) и третьего (1990–2005) периодов творчества мыслителя) пишет Павел Фокин в его книге «Александр Зиновьев. Прометей отвергнутый». «Зиновьев, — указывает Фокин, — упрекал Запад в готовности идти на компромиссы и сотрудничество с коммунистическими государствами, предупреждая, что никакого «взаимовыгодного» партнёрства у Запада с Востоком не может быть по определению, ибо это неравнозначные явления». В конце 70-х, начале 80-х годов Зиновьев постоянно повторяет: «[Пока] народы и страны живут обычной жизнью, где-то в Москве сравнительно небольшая группа серых, невзрачных, поразительно похожих друг на друга, ко всему привыкших человекообразных существ планирует какие-то аспекты их жизни и приводит свои планы в исполнение. Час за часом, день за днём, год за годом, десятилетие за десятилетием…». По мнению Зиновьева «проблема «Запад и Восток» есть лишь географическое название для проблемы сугубо социальной, а именно – для проблемы взаимоотношений между коммунистической и капиталистической тенденциями в современном мире. Борьба этих тенденций [с высокой вероятностью] станет причиной будущей мировой войны… Примирение этих тенденций и нахождение некоего третьего пути – дело безнадежное. Сейчас коммунистическая тенденция является более активной. Она успешно наступает, а капиталистическая тенденция довольно вяло обороняется. Цель коммунистической тенденции в период [мирного сосуществования] – максимально использовать Запад в своих интересах, усилить его разобщенность, деморализовать, запугать, вынудить к мирной капитуляции или подготовить к разгрому в будущей войне».

И наконец: «Запад имеет свои преимущества перед Востоком, например – не вызывающая уже сомнений способность к техническому прогрессу и рационализации всего процесса жизни. И усиление этих преимуществ есть могучее оружие Запада в противостоянии Востоку. Но все же эти преимущества – ничто, если Запад не будет строго придерживаться такого условия: не строить никаких иллюзий насчёт намерений и возможностей Востока в отношении Запада и не помогать Востоку копать могилу Западу. Если Запад со временем будет разгромлен Востоком, то винить в этом он должен будет в первую очередь самого себя». Продолжение следует

Запад сам приложил огромные усилия к тому, чтобы привить человечеству идеологию несправедливости распределения богатств в мире. Это – идея самого Запада, будто низкий жизненный уровень в значитель­ной части мира есть следствие эксплуатации её Западом. Запад помог и продолжает помогать многим народам мира подняться до такого уровня, когда появляется желание иметь то же, что имеет Запад, но без тех усилий, благодаря которым выросла западная цивилизация. Всякий, кто знаком с азами социальной психологии масс, должен понять, почему ненависть к Западу овладевает душами многих миллионов людей и становится более мощной силой в истории, чем материальные силы». Далее Зиновьев углубляет этот тезис: «С точки зрения [своей] исторической позиции, Запад находится в положении защитника ценностей цивилизации, которые были достигнуты ценой невероятных усилий и держатся на всякого рода подпорках вроде дисциплины труда, качества продуктов деятельности, экономического расчёта, правовых норм, прессы и т.д. Цивилизация вообще есть усилие, есть карабканье вверх, есть движение против течения человеческой стихии. Восток же в данной исторической ситуации находится в положении защитника противоположной тенденции, а именно – движения человеческой стихии по линии наименьшего сопротивления, движения по течению, падения вниз. Что может обещать Запад миллионам людей, лишенным материальных благ или имеющим их не в той мере, как хотелось бы? Только реальные средства цивилизации: труд физический и интеллектуальный, причем – из поколения в поколение. А что обещает Восток? Разрушьте источник всех ваших зол – западную цивилизацию, и вы будете иметь всё! Что соблазнительнее для народных масс? Это очевидно». Как будет развёртываться это противостояние? «Поставьте себя, — предлагает Зиновьев, — на место власти [в СССР] и спросите себя, что бы вы стали делать в отношении своего врага номер один? Совершенно верно, использовать его всячески, чтобы укрепить свою промышленность, особенно – военную. Всеми правдами и неправдами проникать на Запад, создавать мощную шпионскую сеть и пятую колонну… Подрывать единство и устойчивость Запада в самых различных аспектах. Мутить воду, путать, стравливать. Поощрять всякого рода движения, – коммунистические, левые, национальные, молодежные. Сделать Запад рыхлым, растерянным, неспособным к единению, готовым в случае войны быстро капитулировать. Работа в духе этих установок не есть отдельная акция или кратковременная кампания. Она есть повседневный образ жизни многих миллионов людей с первых дней существования коммунистических стран». «Добавлю к сказанному ещё одно преимущество Востока перед Западом, которое может сыграть роковую роль: социальный строй Востока производит людей, способных пойти на любые жертвы и способных сделать своими жертвами других. Советский Союз, например, может тратить гигантские средства на вооружение и на свою беспрецедентную международную активность, сохраняя необычайно низкий жизненный уровень населения. И последнее безропотно переносит это. Для западных стран нечто подобное немыслимо. Система власти и принятия решений на Востоке организована так, что власть не остановится ни перед какой перспективой потерь внутри страны и ущерба для других стран, если она сочтёт это целесообразным для своего самосохранения и самоутверж­дения. Восток готов потерять многое сам и причинить любой ущерб Западу вплоть до полного уничтожения. Запад боится потерять даже малость и тем более нанести Востоку значительный ущерб. Запад связан своей социальной рефлексией и хронически больной совестью. Восток не связан ничем, кроме внешней силы. Совесть его чиста, ибо она отсутствует вообще как социально значимое явление».

«Зиновьев и Щедровицкий: чему нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?» 22 Итак, «вопреки расхожему мнению и установившейся идеологической догме», коммунизм, по мнению Александра Александровича Зиновьева, «в наше время предстаёт перед людьми уже не в виде отвлечённых идей и прекраснодушных обещаний, не в виде событий где-то на периферии цивилизации, а в виде привычного образа жизни для одних людей, в виде угрозы нападения со стороны могучих коммунистических государств — для других, в виде реальной перспективы внутреннего развития страны — для третьих». Утверждая, что «коммунизм» победил и пришёл в жизнь человечества навсегда, Зиновьев вполне серьезно призывает к активному противодействию и борьбе с ним: «От способности людей пойти на жертвы и изобрести средства самозащиты [против коммунизма] зависит судьба цивилизации». В сложившейся ситуации на повестку дня должен быть поставлен вопрос об отношениях между странами победившего коммунизма и Западом. Этот вопрос становится одной из главных тем публицистики Зиновьева в конце 70-х—начале 80-х годов. Так 13 декабря 1979 года Зиновьев делает доклад в Мюнхене, полностью посвящённый обсуждению данной проблематики. Я позволю себе привести несколько развёрнутых цитат из него. «Самые глубокие тайны общественной жизни, — говорит Зиновьев, — лежат на поверхности. Надо быть совершенно слепым или очень сильно хотеть быть таким, чтобы не видеть генеральную установку Советского Союза в отношении Запада: любыми путями проникать в страны Запада, использовать Запад в своих интересах, разобщать его, провоцировать нестабильность, деморализовать, обманывать, путать, запугивать, короче говоря – готовить его к будущему военному разгрому. Эту установку проводит в жизнь огромная армия людей, организованных в единую систему». «Запад в торговле с Советским Союзом руководствуется экономическими критериями, а его партнер – политическими или даже военными. Запад продает Советскому Союзу компьютеры, приборы, тонкое техническое оборудование, в общем – пред­меты, которые он (СССР) сам не способен производить или способен, но хуже и лишь с огромными затратами. По экономическим законам Советский Союз за это платит [ничтожную] цену… А на что идет это всё? Главным образом – на укрепление армии, призванной по идее разгромить тот же Запад. [Вследствие] отсутствия единства в противостоянии Востоку, Запад не в силах избежать этого: стоит одним фирмам Запада или одним странам отказаться от такой «взаимовыгодной» тор­говли, как немедленно свои услуги предлагают другие фирмы и страны… Советский Союз [напротив,] предстает перед Западом как единое целое… Какова конкретно общая цель [СССР] в отношении Запада? Чтобы получить убедительный ответ на этот вопрос, надо исходить из объективных социальных законов коммунистической системы. [Она] имеет тенденцию к распространению вовне. Нет никаких внутренних сил, которые сдерживают эту тенденцию, кроме физической способности страны. Остановить это нашествие может в конечном счете лишь внешнее сопротивление. Эта система, далее, стремится сделать всё своё окружение социально однородным и подобным себе. Она, наконец, нуждается во внешнем враге как организующей идеологической форме внутренней жизни. Запад самой историей предназначен сыграть роль врага номер один для Востока и сферы желанного распространения. Запад развил у себя высокий жизненный уровень, практически не­достижимый для стран Востока. На Западе процветают демократические свободы, принципиально недопустимые в странах Востока. Запад стал источником соблазнов… для раздражающих сравнений для огромной части человечества. Чтобы выглядеть вершиной человеческой истории­, Восток должен уничтожить всё, что разоблачает не­состоятельность его претензии.

Сущностной характеристикой общества «чистой социальности» является повсеместное распространение экзистенциального эгоизма. Зиновьев выделяет целый ряд законов, работающих в сфере социального: в разные годы он называл их «законами экзистенциального эгоизма», а иногда, немного издеваясь над западными социологами, «законами рационального расчета». Я не буду сейчас перечислять все эти законы и показывать связи между ними. Приведу только несколько примеров-цитат. «Индивид желает трудиться как можно меньше, а получать благ за свой труд как можно больше». «Если «социальному атому» – отдельному индивиду или связанной группе лиц потребуется улучшить своё положение путём нанесения ущерба другим атомам, причём за это не последует наказания, он обязательно это сделает». «Любая социальная группа стремится сделать индивида максимально зависимым от неё». «Положение начальника считается лучше, чем положение подчинённого – он всегда стремится к максимальному подчинению нижестоящих. При этом начальниками становятся, как правило, люди с ограниченными умственными способностями и отсутствующим творческим началом» и т.д. Зиновьев утверждает, что социальность обладает своими собственными законами, которые не имеют ничего общего с логикой «высоких этажей» социальной организации: «культуры» или «цивилизации». При этом данные законы характерны для любого общества; в некоторых из них подлинная природа социальности может быть камуфлирована тем или иным «культурным флёром», но рано или поздно она всё равно проявляет себя. На примере СССР эти подлинные глубинные социальные законы и закономерности просто стали лучше видны. И всё. Сам факт, что такой процесс произошёл именно в России-СССР является в определённом смысле чистой случайностью: так случилось, что сложившийся ранее жизненный уклад всего сельского и отчасти городского населения России оказался наиболее близок, и почти совпал со структурами этой глубинной социальности и фундаментальными законами социального Бытия. Проявление этих законов можно наблюдать в других пограничных ситуациях — например в концлагере или тюрьме. Однако, там законы коммунальности проявляются в «принудительных» условиях; в СССР же они складывались при активном добровольном участии всего народа. К описанию советского опыта неприменимы представления о «тоталитаризме», в рамках которых социологи и политологи пытались объяснить феномен «фашизма». Европейский «фашизм» 20-30-х годов Зиновьев называет «репетицией коммунизма». Человек в подобных условиях всегда оказывается объектом лицемерия, обмана, зависти, злобы, подсиживания, интриг, демагогии и т.п., и он сам, поскольку принадлежит к этому социальному объединению, действует по тем же законам, подобно тому, как он живёт в качестве природного существа по биологическим законам. Социальные законы (законы социальности), представляющие собой законы организации, функционирования и развития больших масс людей (человейников) являются такими же объективными, как и законы природы. Тот факт, что индивиды обладают сознанием, не только не противоречит объективному характеру этих законов, но является механизмом уменьшения случайности и флуктуаций в их реализации. Сознание выступает в качестве механизма «настройки» и «притирки» человека к описанной социальной механике. Начиная с «Зияющих высот», Зиновьев показывает, как социальная система – социальность – перемалывает человека, превращая его в «гомо советикус» или, сокращённо, в «гомососа». В числе наиболее явных индивидуальных качеств: поразительная самоуверенность, безжалостное презрение к другим, чудовищная категоричность мнений, болезненное тщеславие. Именно в силу того, что эти процессы носят фундаментальный, онтологический характер, совершенно не случайно, что «качества гомососа наиболее высокой зрелости достигли (именно) в советских людях со сравнительно высоким уровнем “культуры” и “образования”, а также в среде самой социально активной части населения, особенно в сфере управления, науки, пропаганды, культуры, образования». Продолжение следует.

«Зиновьев и Щедровицкий: чему нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?» 21 Задав пунктирно контекст сопоставления социально-практических установок и стратегий самоопределения Зиновьева и Щедровицкого (1952–1982), можно вновь вернуться к рассмотрению центрального цикла работ Александра Александровича. В своих воспоминаниях он пишет, что первые наброски социологического понимания устройства общества победившей коммунальности сложились у него уже в 1939–1940 годах. К концу 50-х годов — в том числе благодаря дискуссиям с другими участниками так называемого Московского логического кружка — это интуитивное понимание приобрело завершённый вид. По собственному признанию Зиновьева, поводом для написания «Зияющих высот» стали события 1968 года. «Мы, — скажет Зиновьев позже, — восприняли разгром пражского восстания как удар по самим себе. Я тогда сказал Ольге [жене], что такое терпеть нельзя, что за это надо мстить „Им“, что „Им“ надо дать в морду. С тех пор мысль „дать Им в морду“ уже не оставляла меня». Как я уже отмечал в одном из предшествующих комментариев, большая часть «теоретических» тезисов, которые в 1980 году были собраны в книгу «Реальность коммунизма» («Коммунизм как реальность»), легко обнаружить в текстах серии романов, опубликованных во второй половине 70-х годов. На первый взгляд, «социология» Зиновьева написана исключительно о СССР, а точнее и ýже – о «советском обществе». Этот тезис требует дополнительного пояснения. Александр Александрович часто говорил, что история царской России определила природу возникшего на её развалинах «советского» общества. Можно сказать, что устройство русского самодержавия, православия и деятельности православной церкви, традиции централизации общественной жизни, пронизывающей власти царской бюрократии, специфическая конструкция крестьянского «мира» до и после событий 1861 г., а также отсутствие ряда ключевых общегражданских институтов, предопределили победу Октября и создания общественного строя «русского коммунизма». В СССР эти социальные отношения достигли своей наиболее выраженной, можно сказать «классической» формы. Именно в СССР коммунальные (т.е. собственно «чисто социальные») формы быта достигли гипертрофированных масштабов; коммунальный аспект жизни начал явно превалировать над «деловым» и «формально-юридическим». Скелетную социальную структуру нового общества уже к началу 20-х годов составило чиновничество, крестьянская Красная армия и карательные органы (которые сам Зиновьев часто назвал «сверхвластью» или «сверхобществом»). Представители остальных социальных групп в подавляющем большинстве были физически уничтожены (либо покинули страну), а сами эти группы, в том числе и так называемый «рабочий класс», приобрели маргинальное положение. К слову сказать, именно эти социальные силы, по мнению Зиновьева, и «учредили» в итоге так называемый «сталинизм». В СССР сложился «советский коллектив» – первичная социальная «клеточка» советского общества, в котором доминирует «чистая социальность», в тех или иных формах навязывающая себя индивидам. В этой «клеточке», как в капле воды, проявляются законы универсальных коммунальных отношений. Из неё, как исходной структуры, формируются более сложные социальные отношения. Клеточка коммунизма – это первичные деловые коллективы: заводы, фабрики, колхозы, школы, больницы. Клеточная структура – основа общества. Каждая клеточка – общество в миниатюре, а все общество в целом представляет собой разросшуюся клеточную структуру. Все работающие граждане при таком общественном устройстве должны быть служащими единой фабрики, обладающей централизованной псевдо-государственной формой организации. Интересы коллектива в таком обществе всегда должны быть выше интересов индивида. Именно поэтому главный, практически действующий принцип коммунизма – закрепощение индивида.

На протяжении всех лекций ГП постоянно утверждает, что «в будущем социальные условия будут все более и более ужесточаться». Именно поэтому «люди должны научится развиваться и усиливать себя быстрее, чем ужесточаются эти внешние условия». По словам ГП в ХХ веке «наступила эпоха соревнования социальных структур и человека». В этом соревновании он стоит «на стороне человека». Однако мощность социальных структур во много раз превышает силы отдельного человека. Каков выход из этой ситуации и есть ли он вообще? ГП считает, что выход только один: «человек должен победить в соревновании с организационными структурами». А для этого нужно сделать человека более сильным, чем социальные и организационные «машины». Человек «может выйти из этого столкновения победителем». Эта задача может быть решена только на пути создания новых средств и методов мышления. Эти средства и методы ГП называет «методологией» и «методологическим мышлением». Продолжение следует.

Так, собственно, и возник Московский логический кружок. Характер социокультурной ситуации в СССР на излете сталинизма делал участников этого кружка марксистами. В том смысле, что все участники кружка «считали, что мы должны переделывать окружающий мир». В этом горизонте ГП всегда говорил, что он был в молодости и продолжает оставаться «марксистом». Более того, он подчеркивал, что сам был «пронизан идеологией социокультурного оптимизма» и ставил перед собой задачи строительства идеального пространства философии и методологии. Таким образом решалась задача «выращивания из себя человека», личности.

«Зиновьев и Щедровицкий: чему нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?» 20 Сегодня двадцатый комментарий, посвященный различию социально-практических установок и стратегий самоопределения Александра Александровича Зиновьева и Георгия Петровича Щедровицкого. Мой интерес к этой ситуации обусловлен не тем, что в 2022 году минуло сто лет со дня рождения Зиновьева. И не тем, что благодаря активности Ольги Зиновьевой (вдове философа) этот год объявлен «всенародным философским праздником». Я уверен, что все развилки выбора, которые исследовали своими действиями Зиновьев и Щедровицкий во второй половине ХХ века — миру в целом и многим из нас предстоит пройти в следующие 20–30 лет в «ускоренном» режиме. Но! Вернемся к изложению основных тезисов Георгия Щедровицкого 1989 года. С его точки зрения в истории человечества существовало два типа обществ: те, в которых людей, проявляющих способность к мышлению, уничтожали, и те немногие, в которых мышление и развитие поощрялось. Советское общество принадлежало к первому типу. Во второй половине 70-х годов это общество вступило в переходную эпоху. Старое общество начало распадаться, а новое ещё не сложилось. Но никто не может гарантировать, что на развалинах советской системы возникнет общество, поощряющее «развитие» и способное к «развитию». Весьма вероятно, что ничего не получится. Основной проблемный узел связан с характером человеческой «природы». «Человек» живет на пересечении разных процессов: биологических, социальных и культурных. На «первом уровне системного рассмотрения» человек должен быть представлен как относительно самостоятельная организованность биологического и психофизиологического материала. ГП называет этот уровень существования человека — «биоидом». На «втором уровне системного рассмотрения» человек должен трактоваться как функциональное место в социальных системах и социальной организации. Этот уровень можно назвать «индивидным». На третьем уровне человек может и должен рассматриваться как «личность». Быть личностью сложно. У человека «личность» возникает тогда, когда он «отвоевывает себе право не подчиняться законам одного места» в обществе и начинает «бродить по социальной структуре». «Личность» возникает в той мере, в какой «человек борется с существующими социально-организационными условиями жизни и поднимается до того уровня, когда он может их победить». Этот феномен, по словам ГП похож на то «как мы начинаем передвигать ноги, чтобы научиться ходить». Если человек не движется, не меняет «места», то его способности осваивать мышление и становиться личностью атрофируются. Сопротивление социальной организации порождает необходимость рефлексии. Выход в рефлексию имеет шанс превратиться в мыслительную работу — рефлексия оформляется в мысль. Это оформление рефлексии — а вместе с тем «острого и резкого чувствования в мысль разворачивается в форме создания особого идеального пространства», мыслительной картины мира и проекта действий человека в этом идеальном пространстве. Речь идёт о постановке и решении задач развития культуры, развертывающихся в историческом времени. Именно эти задачи и мыслительная (идеальная) действительность, а не социальные силы сами по себе, «задают принципы и цели жизни интеллигентного человека». Вместе с тем эмпирический индивидуум в одиночку не может освоить «мышление», даже если он захочет. Ему обязательно нужно попасть, как говорил ГП в «хорошую компашку». «Нужна коммуникация, нужен кружок» состоящий из тех, кто «не напишет на тебя донос». В конечном счёте, нужно ощущение, что эта малая общность в целом, и каждый её участник «берут на себя работу исторического времени». Работу, которую человек в дальнейшем будет вести всю свою жизнь. Поэтому процесс освоения мышления всегда начинается со спора, а потом уже человек обращается к культуре и начинает её осваивать в поисках аргументов и доказательств, направленных на укрепление его позиции.