«Зиновьев и Щедровицкий: чему нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?» 24 С момента выхода в свет «Зияющих высот» многие работы Александра Александровича Зиновьева — как литературные, так и претендующие на «теоретическое» (в частности «социологическое») обобщение — были опубликованы миллионными тиражами. Как в различных странах мира, так и в России. Думаю, что сегодня это самый известный отечественный мыслитель второй половины ХХ века. Широкая известность не только не гарантирует, но часто препятствует «пониманию». «Понимать» трудно. Об этом неоднократно писали различные философы. В том числе эту трудность в своих работах подчеркивал сам Зиновьев. Практически в каждой своей систематической работе Александр Александрович уделяет несколько страниц призывам к «научному» пониманию текста, и предостерегает читателя от «идеологических» способов интерпретации. Однако, эти призывы и рекомендации не помешали ему самому (и его текстам) стать одной из главных жертв подобной «идеологизации». Один из моих постоянных читателей признался мне, что до 8 декабря (когда я начал публиковать у себя на странице в FB новый сериал) вообще не читал Зиновьева. Считал его «токсичным» автором. Боялся «заразиться». Другой случайный читатель написал мне, что я все вру. «Его» Зиновьев не мог писать той «клеветы» на СССР, которая пронизывает цитируемые мною тексты. Третий упрекнул Зиновьева в противоречивости. Мол, в конце 70-х-начале 80-х писал «одно», а в 90-е «совсем другое». Вообще-то я считаю, что конкретные люди часто противоречат сами себе. Человек вообще достаточно противоречивое существо. Но в данном случае, я не вижу в рассуждениях Зиновьева разных лет никакой противоречивости. Напротив, он на удивление последователен. После первых же публичных заявлений Горбачева, декларирующих начало нового этапа развития СССР, Зиновьев мгновенно выступает с резкой, оглушающей критикой так называемой «перестройки». В своём интервью Пьетро Сормани для газеты «Il Corriere della Sera» Зиновьев утверждает, что принципы «свободы» и «демократии» в такой форме, как их понимают на Западе, никогда не будут реализованы в СССР. «Горбачёв, — говорит он, — постарается сделать нынешнюю систему более эффективной и совместимой с западной системой, чтобы преодолеть возникшие в стране трудности, но это не повлияет на самую систему». Павел Фокин (на которого я уже ссылался вчера) и здесь пишет об этой ситуации достаточно внятно: «В Горбачёве и горбачёвцах он [Зиновьев] видел лишь тщеславных и циничных карьеристов, подлинное лицо которых он хорошо знал по личному общению в СССР — многие из них, начиная с самого Горбачёва, были выпускниками МГУ, его «однокашниками». Он помнил, как они шли к «перестройке», он знал цену их «идеалов», он не обольщался относительно их целей. «Никтожества» — говорил о них Зиновьев. «Пройдёт несколько лет, и «молодые» советские руководители, дорвавшись до власти, постареют. И они окажутся лицом к лицу с объективной реальностью, которую не изменишь постановлением ЦК и демагогическими лозунгами. Огромная страна с многомиллионным населением всё равно будет жить так, как ей позволяют условия и законы социального бытия, а не так, как ей приказывают не в меру активные и тщеславные партийные карьеристы. Последние же наперегонки бросятся делать то, что делали их «старые» предшественники — украшать себя орденами, присваивать себе чины, произносить речи и удовлетворять свои собственные растущие материальные потребности». «Перестройка» обречена на неудачу. Причём, как по «субъективным», так и по «объективным» причинам. Фокин пишет, что Зиновьев в этот период «не устаёт повторять, что ни у Горбачёва лично, ни у его окружения, ни у подведомственных ЦК аналитических структур нет ясного научного представления о сущности того строя, который они намереваются реформировать. Поэтому все кампании и инициативы — лишь [попытка] замаскировать свою беспомощность перед лицом реальных проблем…».