Обложка канала

Пётр Щедровицкий | SMD

1246 @shchedrovitskiy
Открыть

Материалы лекций и выступлений философа и методолога Петра Щедровицкого, а также его книг и публикаций.

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    Вчера я завершил конспектирование книги Анджея Валицкого «История русской мысли от Просвещения до марксизма»: https://t.me/shchedrovitskiy/2289   Я думаю, что мои постоянные читатели уже включили новые фрагменты этого конспекта в общий контекст обзора различных версий истории русской философии, который я объявил и начал около двух лет назад. Также полагаю, что для них с самого начала была понятна необходимость «достройки» этого, «рефлексивного» уровня в рамках длящегося уже пятнадцать лет исследовательского и издательского проекта «Философия России ХХ века». Обзор различных версий истории русской философской мысли, на мой взгляд, органично дополняет предшествующие конспекты, посвященные творчеству отдельных отечественных мыслителей: shchedrovitskiy.com/philoso…f-russia   Сверхзадача, которую я ставлю перед собой: за несколько ближайших лет представить постоянным читателям ряд вариантов схематизации истории русской философской мысли XIX-XX века в целом.    Как вы помните, на первом шаге был составлен «длинный» и «короткий» список работ, в которых различные авторы пытались рассмотреть российскую философскую культуру в исторической перспективе: https://t.me/shchedrovitskiy/2284   Лишь одна работа из этого списка была написана в XIX веке. Ее мы пока не начали «читать». На данный момент из этого списка мне, по сути, удалось законспектировать только несколько книг. Прежде всего, книгу А. Койре: https://t.me/shchedrovitskiy/1331 и три книги А. Валицкого. Первую мы уже упомянули выше. Две других: «Философия права русского либерализма»: https://t.me/shchedrovitskiy/1052 и «В кругу консервативной утопии»: https://t.me/shchedrovitskiy/1349 К конспекту работы Бориса Яковенко «История русской философии», изданной в Праге на чешском языке в 1938 году, еще придется вернуться.    Изучение этих «рефлексивных» материалов закономерно ставит предо мной и моими читателями ряд вопросов. В прошлый раз (см. https://t.me/shchedrovitskiy/2283), я упомянул один из таких вопросов: о поиске исходной проблемной точки, «родового места», своего рода «начала» русской философской мысли.    Сегодня можно обозначить еще один вопрос. Грубо говоря, это вопрос об «оригинальности» русской философии. Более глубоко: вопрос о тематической и проблемной фокусировке «русскоязычной» философии в поле исторической эволюции мировой философской мысли. Ее «месте» в эстафете ценностей философской проблематизации и философской работы. Наконец, вопрос о ее «вкладе» в развитие мировой философии.    К сожалению, очень часто ответ на эти вопросы сводится к поверхностным суждениям. Одни пытаются подогнать русскую философскую мысль под образ целиком «заимствованной», другие — «беспрецедентно оригинальной». Как вы догадываетесь, мне чужды оба этих подхода.

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    А.Койре, А.Валицкий, Б.Яковенко

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    История философии России — 256. Ранний Ленин

    … мы подходим к другому существенному различию между позицией Ленина и «объективным» истолкованием марксизма. В статье 1923 г. «О нашей революции» Ленин высмеивает тех, кто думает, будто «учебник по Каутскому» может предсказать «все формы развития дальнейшей мировой истории». Догматическому детерминизму немецких социал-демократов противопоставлен в этой статье девиз Наполеона: "On s'engage et puis... on voit" [«Сначала нужно ввязать в бой, а там видно будет»]. Внимательное прочтение ранних работ Ленина показывает…

    Telegraph

  • Реклама

  • Пётр Щедровицкий | SMD 

    Владимир Ильич Ленин (Ульянов)

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    [Согласно Ленину:] Марксистам следует сделать из этого два вывода: во-первых, это необходимость решительно отвергнуть народнический социализм, а во-вторых, желательность альянса с народничеством как буржуазно-демократической идеологией, которая выступает не против капитализма как такового, а против антидемократического его крыла, поддерживаемого либералами и крупными землевладельцами. Поэтому в работе «Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве» Ленин укоряет Струве (которого он считает в этот момент своим союзником) за то, что тот подчеркивает только различия, разделявшие народничество и марксизм, и просмотрел существенную общность целей двух идеологий: обе они представляют интересы мелких производителей. Ленин полностью отверг попытки Струве превознести крупную капиталистическую индустрию на том основании, что она-де рационализирует производство; более того, сравнивая взгляды Струве со взглядами народников (даже их легального крыла) о необходимости в дешевых кредитах и другой помощи мелким производителям, Ленин решительно встал на сторону народников… <…> Отношение Ленина и к либералам, и к народникам Плеханов встретил с неодобрением. В 1895 г., во время их первой встречи, Плеханов сказал Ленину (который в действительности произвел на него очень хорошее впечатление): «Вы отвернулись от либералов, тогда как мы повернулись лицом к ним». Это различие позиций таило в себе серьёзное разногласие в выборе тактики и даже в интерпретации марксизма, хотя ни та, ни другая сторона в то время ещё не вполне это сознавала. Плеханов был за альянс с либеральной буржуазией, которая представляла капиталистический прогресс и продолжала проводить вестернизацию России. Ленин, со своей стороны, полагал, что у марксиста не должно быть никаких иллюзий насчёт природы либерализма. Для Плеханова самым отсталым классом – основной опорой «азиатского» деспотизма – было крестьянство; Ленин тоже подчеркивал отсталость и «азиатский» характер крестьянства, но он, тем не менее, считал крестьян главной силой в близящейся революции. Плеханов видел в народничестве идеологию интеллигенции, подчёркивая в ней «субъективизм» и «отвлеченный идеал»; Ленин же не столько уделял внимание теории народничества, которую он отметал как выражение ложного сознания, сколько считал, что существенное «экономическое содержание» народничества заключается не в антикапиталистических декларациях, но в защите народниками конкретных интересов мелких производителей в борьбе за наиболее демократический путь капиталистического развития (крестьянская модель). Вот почему Ленин чувствовал себя ближе к народникам, чем к либералам, хотя либеральный взгляд на русский капитализм был гораздо ближе к марксизму, чем позиция народников. Оригинальная точка зрения Ленина в спорах 1890-х гг. явно предвосхищает его последующую политическую биографию: подчеркивание значения аграрного вопроса, отказ относиться к крестьянам как к «реакционной» массе (подход, характерный для меньшевиков и Второго Интернационала в целом) и, наконец, политическая тактика, основывавшаяся на союзе не с либеральной буржуазией (как того требовал Плеханов), но с демократическими фракциями мелкой буржуазии и крестьянством. Ленин сам сознавал эту непрерывность своей основной позиции, и в 1912 г. он отмечал, что истоки большевизма связаны с попыткой извлечь из утопизма народничества его «ценное демократическое ядро». Оглядываясь в исторической ретроспективе, можно добавить к этому, что Ленин обязан народникам даже в ещё большей степени. В конце концов, это он реализовал мечту народников о том, чтобы после свержения царского самодержавия сразу же перейти к построению социализма. Каким образом и какой ценой это было достигнуто – тема уже другой книги».

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    Но можно ли утверждать, что капитализм и в самом деле окончательно установился в России в последние десятилетия девятнадцатого века? Верил ли Ленин, что капиталистические экономические отношения могут твердо и необратимо установиться на ранних этапах индустриализации, прежде чем власть возьмёт в свои руки буржуазия? Некоторые западноевропейские и американские исследователи, к примеру, утверждали, что Ленин умышленно преувеличил степень развития производительных сил для того, чтобы оправдать революционную политическую тактику. Ответ на вопрос, разумеется, всецело зависит от того, как мы поймём базовые предпосылки, на которые Ленин опирался в своём анализе. Важно не то, что Ленин недооценил отсталость России, а то, что в своём диагнозе состояния экономического развития России он сделал главным вопрос о преобладающих взаимоотношениях между производством и природой принципиальных классовых противоречий. Говоря о полном и необратимом установлении капитализма в России, Ленин имел в виду установление товарного производства, основанного на эксплуатации наёмного труда. Поэтому тезис Ленина относился не к степени капиталистического развития, но к природе и интенсивности основополагающих классовых антагонизмов. Больше того, в отличие от легальных народников Ленин делал особый акцент на классовых различиях внутри крестьянства. Представляется оправданным, если сказать, что, в отличие от других русских марксистов Ленин видел суть марксизма скорее в теории классовой борьбы, а не в теории развития производственных сил и этапов экономического развития. В соответствии с этим «пройти капиталистическую эпоху» означало для него, прежде всего, «пройти опыт классовой борьбы в условиях капитализма», а не обязательно достижения наивысшего развития капиталистического производства. <…> Интересно также отметить, что в своей полемике с народниками Ленин иначе, чем Плеханов, интерпретирует тезис о том, что капитализм – необходимая предпосылка социализма. Если Плеханов отмечал важность экспансии капиталистических сил производства и роль буржуазной демократии как политической тренировочной площадки, то Ленин подчеркивал, какие уроки следует вынести из школы экономических отношений в условиях капитализма и классовой борьбы. Его работы ясно показывают, что он считал возможным учиться на этих уроках даже при самодержавной системе царской России. Необходимой предпосылкой социалистического движения Ленин считал то, что капитализм «разрушил прежние узкие условия жизни человека, порождавшие умственную тупость и не дававшие возможности производителям самим взять в руки свою судьбу». Русский капитализм в значительной мере разрушил эти барьеры. <…> Таким образом, Ленин был важной фигурой в споре между народниками и марксистами не только потому, что он был автором основательного труда о развитии капитализма в России, но ещё и потому, что он проявил исключительную проницательность в отношении общественного содержания идеологии народничества. Он определял народничество как идеологию мелких производителей (особенно крестьян – мелких собственников и ремесленников), которые были жизненно заинтересованы в том, чтобы освободиться от последних реликтов феодальной эксплуатации – хотя бы эти реликты уже подвергались разрушению в процессе экспансии капитализма. Вот почему (это выражение уже приводилось в нашей книге) Ленин писал о народничестве как двуликом Янусе, который «смотрит одним ликом в прошлое, а другим – в будущее». <…>

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    Однако резкий полемический тон ленинской критики не должен затемнять тот факт, что его отношение к народничеству отличалось не только от позиции Струве, но также и от позиции Плеханова. Эти различия отчётливо проступают в работе Ленина «Экономическое содержание народничества и его критика в книге г. Струве» (1894-1895). На первых же страницах находим утверждение, что «либерально-народническое» изложение марксизма не имеет никакого отношения к марксистским взглядам, смешав и исказив их, внеся в них «гегельянство, "веру в обязательность для каждой страны пройти через фазу капитализма" и много другого чисто уже нововременского вздора». <…> Ленин высмеивал также и формулировку Михайловского, что люди оказывают влияние на объективный «ход вещей», указывая, что «ход вещей» состоит именно в действиях и «влияниях» людей, и ни в чём ином, так что мысль Михайловского «сводится к пустой тавтологии». Хотя эти слова были направлены против Михайловского, их вполне можно было адресовать Плеханову и Струве; все трое верили в «объективный ход событий», который не зависит от людей, а единственное различие между ними состояло в том, что Михайловский призывал к героической борьбе против этой объективной силы вещей, тогда как Плеханов и Струве отметали такую позицию как «субъективизм». В характерном для России споре о роли «субъективных» и «объективных» факторов в истории Ленин, таким образом, отвергает не только народнический субъективизм, но также и тот «объективизм», который в те годы казался внутренне присущим историческому материализму. «Объективист, доказывая необходимость ряда фактов, – ядовито писал Ленин о Струве, – всегда рискует сбиться на точку зрения апологета этих фактов; материалист вскрывает классовое противоречие и тем самым определяет свою точку зрения». Объективизм, утверждал Ленин, даёт обзор процесса в целом, а не тех конкретных антагонистических классов, борьба между которыми и создаёт этот процесс; с другой стороны, материализм при всякой оценке событий просто и открыто выступает за определенную позицию определенного общественного класса. Короче говоря, Ленин анализировал историю не как овеществленный процесс, движущей силой которого является безличная необходимость, но как поле боя, как сцену с людьми в качестве действующих лиц, участие которых подразумевает сознательное или бессознательное отождествление с определенным классом, а значит – сознательный или бессознательный выбор определенных ценностей. В свете этой концепции противоположность между «объективным ходом вещей» (на который делали упор Плеханов и легальные марксисты) и сознательной волей индивида (которую подчеркивали народники) потеряла своё значение: всякий объективный ход вещей невозможно было постичь иначе, чем в понятиях человеческих действий, а сознательную волю индивидов уже невозможно оторвать от её, этой воли, общественных факторов. Столь же оригинальна и неожиданна была позиция Ленина в споре о капитализме. Воронцов, как мы помним, настаивал на том, что капитализм, в сущности, не имеет сколько-нибудь реальной перспективы в России; Ленин парировал этот тезис неожиданным утверждением, что капитализм не только уже вполне утвердился в России, но «вполне уже и окончательно сложившийся». Этот аргумент, первоначально высказанный в полемике со Струве, а подробно развитый в работе «Развитие капитализма в России» (писалась между 1896 и 1899 гг.), был направлен против народников, но также противостоял взглядам, которые были общепринятыми среди русских марксистов той поры, признававших, что капитализм в России вступил в первоначальную стадию, но при этом всячески старались доказать, что капитализм в России не может «вполне и окончательно сложиться» до тех пор, пока царское самодержавие не потерпит полного политического поражения.

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    История философии России — 256. Ранний Ленин … мы подходим к другому существенному различию между позицией Ленина и «объективным» истолкованием марксизма. В статье 1923 г. «О нашей революции» Ленин высмеивает тех, кто думает, будто «учебник по Каутскому» может предсказать «все формы развития дальнейшей мировой истории». Догматическому детерминизму немецких социал-демократов противопоставлен в этой статье девиз Наполеона: "On s'engage et puis... on voit" [«Сначала нужно ввязать в бой, а там видно будет»]. Внимательное прочтение ранних работ Ленина показывает, что он с самого начала отказался видеть в марксизме закрытую систему готовых истин. Он пришёл к тому, что отверг детерминистскую версию марксизма не только своим активизмом, но также и своим глубоким недоверием к априорным схемам эволюции. Когда Ленин пишет, что он решительно отвергает «веру в триады, в абстрактные, не требующие проверки фактами догмы и схемы», то это не было только словесной декларацией. В его понимании (как и в понимании Маркса) тезис о том, что общественно-экономические формации терпят крах лишь тогда, когда они исчерпают свой производственный потенциал, был формулой, описывающей классическую модель, а не абстрактной схемой, нуждающейся в подтверждении в каждом отдельном случае независимо от объективных обстоятельств данной страны 
    А. Валицкий
    Книга выдающегося польского историка философии Анджея Валицкого (1930–2020) «История русской мысли от Просвещения до марксизма» (1973, русское издание – 2013) завершается анализом сочинений раннего В. И. Ленина (1870–1924), который был непосредственно связан с дискуссией о капитализме, инициированной в 1870-х гг. народниками и продолженной марксистами. Сама эта дискуссия – неотъемлемая часть российской философской культуры. Она принадлежит более широкому контексту спора о будущем развитии России, начало которого уходит корнями в столкновение просветительской философии и романтизма в начале XIX века, продолжается в рассуждениях западников и славянофилов, затем революционных демократов и почвенников и т.д. Все эти сюжеты были подробно рассмотрены нами в данном цикле очерков. Философская позиция, подобная той, которую отстаивал молодой Ленин, не могла не возникнуть в обозначенном контексте как один из элементов дискуссии. Данный очерк посвящён теоретической критике Лениным альтернативных позиций (народничества, Плеханова и легальных марксистов) в дискуссии о возможности быстрого прохождения капиталистического развития на пути к успешной социалистической революции. Подчеркнём, что не предлагаем ни критический анализ идей Ленина, ни оценку политических последствий его деятельности, ни детальное биографическое описание, но сосредотачиваемся на «внутренней логике» ленинских рассуждений в рамках социалистической мысли. Приводим выдержки из текста: «Альянса народников и марксистов, которого желал Федосеев, достичь было невозможно. Невозможно отчасти потому, что народничество в 1890-е гг. было представлено почти исключительно его легальным крылом, в котором только Михайловский пользовался некоторым авторитетом в революционных кругах; Воронцов, Даниельсон и Южаков к тому времени были сильно дискредитированы из-за своего соглашательского отношения к самодержавию. С другой стороны, легальные марксисты (вроде Струве) провоцировали народников на обвинение всех марксистов в том, что они стали «агентами буржуазии», тогда как людям типа Воронцова из-за их тяготения к политически правым марксисты дали кличку «полицейских» народников. Такое положение вещей значительно усилило поляризацию идеологических позиций и вынудило молодого Ленина порвать все отношения с «друзьями народа» – народниками.

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    Любопытно, что последовательный анализ темы «денег» рано или поздно подводит к необходимости обсуждения морально-этических оснований хозяйственных и политических практик. Это создает дополнительную интригу для курса лекций «Деньги как инструмент углубления разделениятруда [на волнах промышленных революций]», который я планирую прочесть в рамках методологической школы в октябре 2023 года. Эту проблему по-своему фиксирует наиболее известный современный адепт «австрийской» экономической школы Хесус Уэрта де Сото в своей книге «Деньги, банковский процент и экономические циклы». Вот как он пишет: «….люди начинают усматривать в нарушении правил скорее достойное проявление человеческой изобретательности, чем разрушение нормативно-правовой системы, угрожающее жизни общества…». Странно только, что он не видит прямой связи между упомянутыми последствиями и самоопределением актора в рамках отстаиваемой самими «австрийцами», с подачи Мизеса, концепции предпринимательской деятельности и природы предпринимательской прибыли.

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    История философии России — 255. Легальный марксизм

    В стране самодержавной, полным порабощением печати, в эпоху отчаянной политической реакции, преследовавшей самомалейшие ростки политического недовольства и протеста, – внезапно пробивает себе дорогу в подцензурную литературу теория революционного марксизма, излагаемая эзоповским, но для всех <интересующихся> понятным языком. Правительство привыкло считать опасной только теорию (революционного) народничества, не замечая, как водится, его внутренней эволюции, радуясь всякой направленной против неё критике. Пока…

    Telegraph

  • Пётр Щедровицкий | SMD 

    На портрете Петр Бернгардович Струве

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    Важно то, что уже в своих ранних «Критических заметках...» Струве предвосхищает кое-какие основные идеи «ревизионизма» Бернштейна. Струве отверг теорию о неизбежном конечном крахе капитализма ("Zusammenbruchstheorie") и обнищании пролетариата ("Verelendungstheorie"), и, несмотря на то что он видел в марксизме «единственную научную теорию» общественного развития, он всё же считал, что философские основания марксизма недостаточны и должны быть дополнены кантовским критицизмом. Не удивительно, что в конце 1890-х гг. он сразу принял активное участие в немецком ревизионистском движении. Его статья о марксистской теории общественного развития (Die Marxische Theorie der sozialen Entwicklung, 1899) в некоторых отношениях гораздо более радикальна в своей критике Маркса, чем тезисы Бернштейна. Струве в ней называет Маркса «утопистом» (точно так же как прежде он во имя Маркса обвинял в утопизме народников) и изображает социальную революцию, в сущности, как эволюционный процесс, подчеркивая, что социализм не «отрицание» капитализма, но скорее неизбежный итог естественного развития самого капитализма. Нас не должно удивлять то обстоятельство, что в России ревизия марксизма была предпринята даже раньше, чем в Германии. Когда Плеханов писал: «Своеобразная черта нашей недавней истории, что даже вестернизация нашей буржуазии проходила под знаменем марксизма», то он имел в виду то же самое, что подразумевал и Струве, утверждая, что легальный марксизм по существу своему – «оправдание капитализма», и что роль его в развитии русской мысли можно сравнить с ролью экономического либерализма на Западе. Можно сказать, что легальный марксизм был первой прокапиталистической идеологией, обращавшейся к русской интеллигенции. Он приобрёл широкую популярность главным образом потому, что он не был явно буржуазен и, как казалось, происходил из социалистической традиции. С другой стороны, вряд ли нужно удивляться тому, что теория, так глубоко проникнутая идеей капитализма, с самого начала должна была взяться за соответствующую ревизию марксизма. К 1900 г. большинство прежних легальных марксистов разорвало, в конце концов, отношения с русским социал-демократическим революционным движением и присоединилось к либеральным вождям «земства», сформировав тем самым союз, которому впоследствии суждено было стать ядром будущей Конституционной демократической партии. Сам Струве стал лидером правого крыла этой либеральной группировки. <…> Для Струве легальный марксизм был только недолгим переходным периодом. В последующие годы идейная эволюция Струве вела его от марксизма (дополненного кантианством) к новому идеализму (Струве был одним из авторов важного сборника статей под вызывающим названием «Проблемы идеализма», 1902). В 1909 г. он принял участие в знаменитом философском сборнике «Вехи», который призывал к полному разрыву с революционными и материалистическими традициями русской интеллигенции и к возврату к русской религиозной мысли, особенно к идеям славянофилов, Достоевского и Соловьёва. Сходная эволюция (от легального марксизма к «Вехам») характерна для идейного пути Николая Бердяева, Сергея Булгакова и Семена Франка – мыслителей, которые после революции 1905 г. стали ведущими представителями движения, известного под названием «русского религиозного ренессанса»… ».

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    Основной акцент Зибер делал на эволюционной неизбежности капитализма. Общественные формации, писал он, – это не вопрос выбора, а неизбежный результат естественного развития; сознательное вмешательство людей не может достичь чего-то большего, чем повивальная бабка, которая разве что сокращает время родовых мук. Необходимость пройти через капиталистический этап развития определяется всеобщим законом экономического развития; можно противодействовать каким-то общественно вредным последствиям индустриализации с помощью заводского законодательства по английскому образцу, но «попытка ликвидировать капитализм прежде, чем он будет готов ликвидировать сам себя, равносильна попытке поднять себя за волосы». Экономическое развитие имеет эволюционный характер, и его естественные этапы невозможно ни перескочить, ни искусственно сократить: институциональная структура государства всегда автоматически приспосабливается к экономическому базису. <…> Человек с такими взглядами не мог не быть абсолютно враждебен народничеству. Зибер был уверен, что крестьянская община обречена на исчезновение и что развитие экономики требует экспроприации и пролетаризации большей части российского крестьянства. Зибер часто повторял, что из русского крестьянства не будет толку, если оно не пройдет через «индустриальный котёл». Для Зибера было аксиомой, что разбросанные здесь и там хозяйства мелких независимых производителей нужно заменить крупным капиталистическим производством. Не удивительно, что Аксельрод заметил в письме к Плеханову, что теория Зибера приводит русских социалистов к безрадостному выводу: «крестьянство предоставить на волю исторической стихии, а самим сделаться либералами, или же самим сидеть сложа руки». Достойно внимания, что как раз по этому вопросу Струве придерживался другого мнения: не социалисты должны стать либералами, полагал он, но либералам (если они хотят иметь влияние) хотя бы на какое-то время следует стать социал-демократами. Несомненно, этот аргумент со всей ясностью указывает на политическую слабость либерального движения в России. В своих «Критических заметках...» Струве нападал на народническое учение и отстаивал прогрессивную природу капиталистической индустриализации. Воля индивидов и их субъективные идеалы ничего не стоят, утверждает Струве, полемизируя с «субъективной социологией». Поэтому корректный подход к капитализму – подход не идеологический, но объективный – это позиция учёного, который демонстрирует неизбежность данного процесса. «Приходится сделать вывод, что нам недостает культуры, и мы должны пойти на науку к капитализму», – таков вывод книги. <…> Особое возмущение вызывала фраза, что нужно «брать уроки у капитализма». Но только молодой Ленин счёл необходимым отказаться от неё и ясно показать различие между взглядами Струве и революционным марксизмом. Среди большинства других марксистов того времени «Критические заметки...» принесли Струве большую известность и уважение, а его ревизионистские взгляды старались не замечать ради его вклада в борьбу против народничества. На первом съезде русских социал-демократов в Минске в 1898 г. именно Струве предложили написать манифест партии. Эта программа, одобренная съездом, показывает общую платформу, на которой легальные и революционные марксисты сумели договориться; в ней ничего не говорилось о захвате власти или гегемонии пролетариата, а задача, стоявшая перед рабочим классом, определяется тем, чтобы занять место «слабой и трусливой» буржуазии в борьбе за политические свободы. Сам Струве позднее признавал, что для него лично вопрос о политических правах имел гораздо больше значения, чем конечная цель социализма. Он «страстно любил свободу», тогда как социализм как таковой никогда не вызывал у него никаких эмоций, не говоря уже о страсти: «Я стал адептом социализма просто путём размышлений, и таким образом я пришёл к выводу, что социализм – исторически неизбежный результат объективного процесса экономического развития».

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    История философии России — 255. Легальный марксизм В стране самодержавной, полным порабощением печати, в эпоху отчаянной политической реакции, преследовавшей самомалейшие ростки политического недовольства и протеста, – внезапно пробивает себе дорогу в подцензурную литературу теория революционного марксизма, излагаемая эзоповским, но для всех <интересующихся> понятным языком. Правительство привыкло считать опасной только теорию (революционного) народничества, не замечая, как водится, его внутренней эволюции, радуясь всякой направленной против неё критике. Пока правительство спохватилось, пока тяжеловесная армия цензоров и жандармов разыскала нового врага и обрушилась на него, – до тех пор прошло немало (на наш русский счёт) времени. А в это время выходили одно за другим марксистские книги, открывались марксистские журналы и газеты, марксистами становились повально все. Марксистам льстили, за марксистами ухаживали, издатели восторгались необычайно ходким сбытом марксистских книг 
    А. Валицкий
    Своеобразным интеллектуальным феноменом отечественной философской культуры является «легальный марксизм», популярность которого связана с апогеем дискуссии о капитализме в 1890-е гг., в которой марксисты принимают самое активное участие. Крупнейшие представители легального марксизма – Н. И. Зи́бер (1844–1888) и П. Б Струве (1870–1944). В своей «Истории русской мысли от Просвещения до марксизма» (1973, русское издание – 2013) Анджей Валицкий (1930–2020) рассказывает о вкладе легальных марксистов в осмысление проблем капиталистической модернизации в России, о том «оправдании капитализма», который они предприняли в споре с народниками, и общем влиянии на интеллигенцию. Приводим выдержки из текста: «Широкое распространение марксистской литературы объяснялось (как подчёркивал Ленин) альянсом между людьми крайних и людьми умеренных убеждений, то есть альянсом революционных марксистов и «легальных» марксистов sensu stricto – сторонников легальных методов борьбы, которые видели в марксизме такую теорию, которая делает упор на необходимости капиталистической индустриализации и либеральной свободы. Ведущим представителем этого течения был Петр Струве (1870–1944). После опубликования его работы «Критические заметки к вопросу об экономическом развитии в России» (1894) легальный марксизм стал влиятельным течением со своими периодическими изданиями и своим представительством среди университетских профессоров (А. Скворцов, А. Чупров, М. Туган-Барановский и др.). Можно даже сказать, что для среднего русского интеллигента (если он не был непосредственно связан с революционным движением) марксизм в России начался не с Плеханова, но со Струве. Предшественником Струве был Н. Зибер, профессор Киевского университета и автор исследования «Давид Риккардо и Карл Маркс», о котором положительно отзывался сам Маркс. Книга эта целиком была напечатана только в 1885 г., но отдельные её части – диссертация о теории стоимости Риккардо (1871) и ряд статей под названием «Экономическая теория Маркса» – появились в 1870-е гг. и внесли большой вклад в дело популяризации марксизма среди членов «Земли и воли». Стоит отметить, что работы Зибера оказали значительное влияние на молодого Плеханова, который ссылался на них в своей статье «Закон экономического развития общества и задачи социализма в России». Советские учёные обычно склонны видеть Зибера в более благоприятном свете, чем Струве, и отмечают его роль в пропаганде марксизма в России. С другой стороны, если рассматривать общую типологию различных версий русского марксизма, то невозможно отрицать, что именно Зибер инициировал либерально-экономическое истолкование, подхваченное позднее легальными марксистами. Согласно Зиберу, Маркс был, прежде всего прочего, учеником и продолжателем Риккардо. «Капитал», писал Зибер, является «не чем иным, как продолжением и развитием начал, лежащих в основании учений Риккардо и Смита».

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    История философии России — 254. Легальное народничество

    В начале 1880-х годов необходимость политических методов борьбы была признана всеми фракциями русского революционного движения. Это не означало, что прежний принцип народничества о приоритете «социальных задач» над «политическими» был полностью оставлен. Революционное народничество стало политически ориентированным, но не так обстояло дело в социально-реформистском направлении, которое с давних пор существовало внутри революционного движения и для которого 1880-е и 1890-е гг. были периодом интенсивной деятельности.…

    Telegraph

  • Реклама

  • Пётр Щедровицкий | SMD 

    На портрете Николай Францевич Даниельсон

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    Говоря о ложной дилемме, Даниельсон фактически вёл скрытую полемику с Энгельсом. Это был не единственный случай его несогласия с Энгельсом: считая себя марксистом, Даниельсон был совсем не склонен отказываться от собственных, давно сложившихся взглядов на экономическое развитие своей страны. Он делал всё возможное для того, чтобы убедить Энгельса в правильности своих воззрений, но, и когда это ему не удалось, он продолжал твердо держаться своей точки зрения. Когда было нужно, Даниельсон апеллировал к авторитету Маркса и Энгельса, а когда он не соглашался с ними, то не называл их по имени, чтобы не испортить своей репутации правоверного марксиста. <…> Основное различие между Даниельсоном и Воронцовым заключалось в том, что Воронцов отстаивал дешёвый кредит для ремесленников, низкие налоги и свободное совещательство для крестьян как способы борьбы с капитализмом, тогда как Даниельсон с большим скепсисом относился к таким полумерам и подчеркивал необходимость глобальной трансформации системы государственным путём. Наконец, не надо забывать, что оба эти автора-народника верили, что можно провести в жизнь экономические программы без каких-либо предшествующих им политических реформ. Эта характерная сторона легального народничества вызывала возмущение у русских марксистов. В письме к Энгельсу Плеханов писал: «Но предположим, что община – наш якорь спасения. Кто произведёт реформы, предлагаемые Николай-оном? Царское правительство? Лучше чума, чем реформы, исходящие от подобных реформаторов. Социализм, наса́женный русскими исправниками, – что за химера!». Воронцов, Даниельсон и другие легальные народники могли недооценивать возможности капиталистического развития в России и слишком оптимистически расценивали шансы примирения некапиталистической индустриализации с непрерывным ростом массового потребления; вряд ли также можно сомневаться в том, что они иногда ложно интерпретировали факты и часто тенденциозно толковали статистические данные, создавая тем самым неверную картину того, что в действительности происходило в экономике России. С другой стороны, Воронцов и Даниельсон первыми поняли, что экономическая отсталость порождает свои собственные проблемы и что неразвитые страны не только не должны, но и не могут следовать в своём развитии образцу передовых стран Западной Европы. Воронцов, возможно, ошибался, когда говорил, что капиталистическая промышленность в России никогда не сумеет завоевать внешние рынки, но сама проблема, как он её сформулировал, а именно влияние международных условий на индустриализацию отсталых стран, конечно же, не была псевдопроблемой. Надежда Воронцова на то, что царское правительство осуществит некапиталистическую индустриализацию в России в интересах народа, несомненно, была иллюзией, но эта иллюзия возникла из правильного понимания взаимосвязи между экономической отсталостью и ролью государства как инициатора экономического развития».

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    В качестве альтернативы капитализма Воронцов предлагает такую индустриализацию, которую бы вводило и проводило само государство. По его мнению, правительство должно национализировать крупную промышленность и организовать постепенную передачу малых предприятий рабочим артелям – организациям, которые можно контролировать опосредованно; ремесленников и работающих на дому нужно стимулировать объединяться в кооперативы, которые будут получать помощь от государства для приобретении сырья и сбыта продукции. Такую же помощь следует оказать и крестьянским общинам. Было бы неверно делать из этого вывод, что Воронцов хочет сохранить сельские ремесла навсегда: он только желает обеспечить гладкий, безболезненный переход к «обобществленным формам производства». <…> Надежда на то, что царская Россия может продвигаться к социализму, не решив сначала вопрос о политической свободе, проистекала из убеждения Воронцова в том, что государство нуждается в индустриализации, но не может её достичь методами капитализма: «Чем позднее начнёт какая-либо страна развиваться в промышленном отношении, тем труднее завершить ей это развитие капиталистическим путём». Государство – единственный институт, способный инвестировать капитал не ради прибыли, но ради благосостояния общества; только плановая индустриализация, направляемая правительством, может обеспечить экономическую независимость России и предотвратить её эксплуатацию со стороны более развитых капиталистических стран; только спонсируемая государством экономическая политика позволит России состязаться с западными соперниками – изгнать Англию с азиатских рынков и занять место Америки в экспорте зерна. <…> К таким же выводам приходил Я. Даниельсон (1844–1918, псевдоним Николай-он), русский переводчик «Капитала» Маркса, многие годы переписывавшийся с Марксом и Энгельсом (начиная с 1868 г.) и тем самым предоставлявший им непосредственную информацию об экономическом развитии России. Даниельсон был народником, который не без основания считал себя марксистом. Его основная работа – «Очерки нашего пореформенного общественного состояния» (1893) – была написана по предложению самого Маркса. Даниельсон всячески подчеркивает различия между собой и экономическими публицистами, которые «защищали дело народа с узко-крестьянской точки зрения». Он намеренно избегал цитировать Воронцова (хотя на самом деле многое у него позаимствовал) и не упускал возможности ссылаться на авторитет Маркса и Энгельса, даже цитируя свою частную переписку с ними. Тем не менее, не может быть никакого сомнения в том, что Даниельсон принадлежал к легальным народникам. По основным вопросам он был вполне согласен с Воронцовым, и единственное различие между ними состоит в том, что они по-разному расставляли акценты. Даниельсон, к примеру, не считал капиталистическую индустриализацию России совсем уж невозможной; однако, подобно Воронцову, он делал акцент на том, что у России отсутствуют внешние рынки, и обращал особое внимание на катастрофическую ситуацию в сельском хозяйстве: этим он, помимо прочего, пытался убедить правительство в том, что капиталистическое развитие противоречит подлинным интересам российского государства. Подобно Воронцову, Даниельсон был представителем мелких производителей и защищал малую индустрию и деревенскую общину, будучи убеждён, что эти последние предоставляют основание для будущего обобществленного производства. Словом, Даниельсон разделял убеждение Воронцова в том, что спонсированная государством индустриализация позволит соединить рост производительности труда с ростом массового потребления. <…>