не с той страницы. Страница 4

— Куда он подевался?! — закричал Стивен, оторвавшись от бионуклеиновой пушки,— ты его видишь?
— Визуального контакта нет, сейчас проверю датчики.
— Чёрт, ещё эти, — Стивен вернулся обратно к оружию, и дал два мощных залпа: первый прошёл мимо, протокислоты разлетелись белёсыми брызгами вокруг камня, за которым укрывался отряд Rabbit12. Кремний вступил в реакцию с зарядом и забурлил пеной, разбрасывая во все стороны мелкие осколки породы. Второй залп попал в кристалл за укрытием: протокислоты отрикошетили от него и застали отряд с тыла. Зайцам ничего не оставалось, как выскочить из укрытия: нечеловеческими прыжками они устремились к щелочному озеру, чтобы нейтрализовать действие химиката.
— Зайцы его не преследуют, ушёл. — Эри поправила датчики на голове и на секунду замерла, разглядывая собственное отражение в зеркальной темноте окна. — Всё, с этими покончено, дальше он сам. Отряд отступает.

Подобная местность была в новинку для свежеиспеченного прототипа. В принципе, любая местность была бы для него в новинку: в этом мире он существовал всего сорок две минуты. Прототип катился между причудливых камней и кристаллов, изъеденных нескончаемой войной за выживание на этом спутнике.
Он представлял из себя однородную шарообразную массу, с одним визуальным датчиком и двумя акустическими сенсорами по бокам. На конечности у его создателей не оставалось материала: все СусЭКи ушли только на жизненно важные части тела. Суспензия Эндогенетической Коагуляции служила здесь основным строительным материалом для живых субстанций. Голосовой модуль отсутствовал из безопасности: чтобы ненароком не привлечь излишнее внимание непроизвольным криком. В центре прототипа приятно пульсировал энергокристалл, доставка которого на базу TC-Fox и была единственной назойливой мыслью, заложенной при выпекании.

— Висит.
— Да вижу, что висит, дубина! — лейтенант начал заводиться, на лбу выступила испарина, которую он тут же промокнул платком.
— Снимать? — таксист медленно вытянул руку.
— Снимайте, снимайте, — не глядя буркнул участковый: заполнение бумаг сейчас стало для него куда более важным делом, раз тут уже ничего не поделать.
— Какой снимать, отставить! — гаркнул лейтенант, — ты чего, сдурел? Надо дождаться экспертов, пока никому ничего не трогать!
— Да мне вон, товарищ сказал снимать, — робко забубнил таксист, — это вообще не моё дело, я только за оплатой зашёл, с вас восемьсот пятнадцать.
— Ну я думал это фотограф спрашивает, вот и говорю: снимайте. Нам фотографии ведь нужны для инстаграма? Так что снимайте, снимайте, — дал согласие участковый.
— Так мне снимать или не снимать? — взмолился таксист.
— А у вас какая камера?
— Да разве ж это камера — так, седьмой айфон.
— Тогда снимайте. В смысле, фотографируйте. Но телефон мы у вас изымаем как улику.
— Ну и не надо, я пойду, — двинулся таксист к выходу, в надежде остаться хотя бы при своём.
— Стоять! Будете свидетелем. У нас тут, между прочим, висит. — Лейтенант обошёл его с обратной стороны, преградив путь к отступлению.
— Слушай, начальник, ну каким свидетелем, мне работать надо.
— Да отпусти ты его, ей-богу, — оторвался участковый от заполнения бумаг, — у нас уже третий раз за год такое висит, а у человека, может, впервые.
— Господа, я очень рад что вы интересно проводите время, но что делать-то будем? — вступил в беседу хозяин. Он действительно находился в неловком положении: набился полный дом незнакомых людей, перебив все его планы. Ох, Катька наверняка не поверит в эту отговорку. — Слушайте, а давайте я сниму? Ведь это мой дом, и моя стена. Соответственно, и портрет этот висит тоже мой. На том и порешаем.
— Если бы это был ваш портрет, то на нём были бы изображены вы. А на нём — он! — лейтенант многозначительно вознёс палец вверх.
— Да ведь какая моя в этом вина? — взмолился хозяин, — кто-то ночью вломился, повесил его, а я теперь отдувайся.
— Ну виноваты вы или нет решать не вам. И не нам. Вы вот за кого вчера голосовали? То-то же. Ну умер человек, как ему теперь назначать преемников? Вот и проявляются на стенах у самых подходящих людей портреты. Сейчас приедут эксперты, определят вашу должность.
— Ну не подходящий я, неподходящий. Я же ничего в этом не понимаю, да и человек-то, по правде сказать, не очень. Коллег на работе подсиживаю, кручу с двумя любовницами, приезжих так вообще на дух не переношу, — кивнул он на таксиста.
— Ты мне тоже не нравишься, но я же тебя терпел, вёз? Чего ты теперь артачишься? — защитился таксист, — тебя просто раньше за глаза все ненавидели, а теперь можно будет в открытую.
— И надолго это?
— Теперь уже навсегда.

— Нет, я отказываюсь. Ни за что, нет. — Его глаза были преисполнены уверенности, хотя пальцы всё же перебирали нижний край рубашки.
— Но сэр, вы понимаете, что в таком случае ваш цикл завершится?
— Я предельно ясно всё понимаю. Но я не для того положил жизнь, чтобы так вот одним махом от всего отказаться и вернуться в начало.
— Ваша память и сознание останутся на том же уровне, что и сейчас, тем более что ваши родственники уже всё одобрили, — ненавязчиво сообщал важную информацию медбрат.
— Нет! Ведь выглядеть-то я буду по-другому. А, соответственно, появится новый круг знакомых и друзей, новые увлечения, новая, прости господи, любовь. Мне придётся вливаться в компанию, где люди пожили всего по двадцать лет! А мне уже за восемьдесят. Ох, и каким же занудой вы мне предлагаете стать.
— Да ведь один раз живём! Зачем упускать такой шанс?
Роберт тяжело вздохнул. Медбрат тем временем начал что-то настраивать на капельнице.
— Определённо мир катится под откос. Ну вот зачем пропали очереди в банках? Где теперь выстаивать часы? А эта электронная система записи к врачу? Последние партизаны специально приходят на 1,5 часа раньше указанного срока, чтобы хоть немного смешать карты и создать затор. Или берут талоны в живую очередь, что ещё лучше.
А в магазинах, нет ну вы видели: «Если очередь в кассу больше 5 человек, звоните по указанному телефону»? Никакого уважения к времени у молодёжи. Две минуты подождать не могут, психуют, звонят.
— И почему это вас так задевает? — медбрат заинтересованно наклонился к Роберту, словно отвлекая его от чего-то.
— Они приучены с рождения к тому, что всё происходит моментально. Знаете, каково десятилетнему мальчугану на рыбалке? А? А как же они смогут дождаться своей судьбы? Помните, как пели Ok Go? Хотя откуда вам знать, вас такой песней не зацепишь. Так вот, если осенью ты будешь последним листом, держащимся за дерево, то я буду ждать на ветру, пока он не принесет тебя ко мне. И если это займет вечность, то так тому и быть.
— Звучит очень романтично, — подбодрил старика медбрат и включил устройство. По трубкам в капельницу начал поступать голубоватый раствор, Роберт это заметил и попытался дотянуться до подключенных к нему трубок, но руки уже не слушались.
— Я хочу ждать, я хочу ждать, я хочу ждать, — глаза медленно закрылись и голос становился все тише.

— Ну куда ты его, вывалится же! Поглубже суй, поглубже!
— Да и без тебя вижу, что глубже надо, — ответила Эри. Её сухие, потрепанные временем пальцы впились в заготовку, упрятав энергокамень в самую сердцевину комка.
— Как думаешь, прокатит?
— У нас нет вариантов. Это последний камень, который у нас остался.
Стивен взял заготовку и с усилием переложил его на углеродную пластину, присыпанную муравьиной мукой. Ещё бы: комок весил килограмм пятнадцать, что в условиях повышенной гравитации спутника приравнивалось к сорока земным. Эри тем временем подготовила термокамеру для дозревания: тайминг на 17, температура 310 по Кельвину.
— Открывай, я готов. — прокряхтел Стивен и медленно двинулся к камере с пластиной в руках. Аккуратно установив заготовку, он отошёл от неё в дальний угол. — Никогда не мог смотреть на это, меня это пугает.
Эри закрыла термокамеру, счетчик запустился и наполнил секцию тихим шелестом и шуршанием. Свет заморгал и стал заметно приглушённее: почти вся энергия, накопленная за эти редкие солнечные дни, ушла на выпечку прототипа. Стивен приобнял супругу и отвёл её к окну.
— Как ты думаешь, Эри, через сколько придёт новая волна? — В морщинках вокруг его глаз заблестели капли, подсвеченные восходящим солнцем.
— Зайцы. Сегодня первыми будут зайцы. И у нас осталось всего сорок минут. — Она положила голову Стивену на плечо, укутавшись в его тёплый свитер поглубже, будто они никуда не спешили и их безопасности ничего не угрожало. На радаре по прежнему было тихо, и это были последние семнадцать минут спокойствия на сегодня, которые они могли провести наедине друг с другом. Таймер на термокамере щёлкнул.
— Шестнадцать минут до готовности. Как его назовём?
— Знаешь, я бы уже не называла: слишком часто мы их теряем.

— Олег опять прилёг, в руке зажал экран. Да я не начинаю! Что? Он даже ходит в душ с ним, представляешь? Купил непромокаемый чехол, мне кажется он будет путать его с мылом. Меня так бесит свет по вечерам, он в нем зловещим кажется всегда. Глаза пустые, водит пальцем лишь: туда-сюда и промотать. А тут, представь, он чтоб не перегрелся его кладет чуть отдохнуть к пельменям. Да, прямо в морозилку! Мне кажется, что это все от излученья высоких микроволн пропало то варенье. Ну всё, пока, давай до завтра, хватит.

— Семнадцать месяцев я с ним, а всё никак привыкнуть не могу к его экрану. Взяла на днях — так он рассвирепел, завёлся, начал булками кидаться. Не знаю как не прилетело мне. Видать, в рубашке родилась. Да, булки с яйцами, по твоему рецепту. Да что там я, ты слушай дальше про Олега. Мне кажется он слишком уж зависим от него. Всегда на видном месте, пастой гойя натирает. Блестит на солнце пуще золотых серёжек, что он на годовщину подарил. Но я свыкаюсь. Потихоньку подмечаю, что он и мне готовит свой сюрприз. Да, мне Семен сказал, что он настроен. Надеюсь, что на этих выходных. Всё, держим пальчики, я, если что, звоню.

— Наталья, я давно с тобой мечтал быть откровенным, честным, не лукавить. Настал момент, я буду краток: ты согласна?
Олег прищурился, встал на одно колено, открыл коробочку, а в ней — его экран. Наталья в слёзы, не к тому она стремилась. А он смеётся, говорит: дурашка! Это только маскировка. В экране ведь я ждал от родины сигнала, что из квадранта Z-15 за созвездием Арвала все войска ушли, и космос чист. Вчера я получил ответ: летит к нам звездолёт, и если ты согласна, отправимся мы вместе на мою планету. Там в небе две луны, спокойно, тихо и так искренне красиво. Экран не нужен больше мне, лишь ты. Но есть один момент: тут никому ни слова.

В пустом космическом пространстве летит Олег сквозь паутину червоточин. Летит один. Земляне не готовы.

Недавно, совсем недавно, включал по НТВ передачу, где умные дядьки в больших балахонах знали все ответы и получали за это цифры. Кто взял Константинополь в двенадцатом веке? Сколько детей сделал Генри Форд на конвейере? Фиолетовые волосы пахнут сахарной ватой? На любые вопросы были верные ответы у этих мужчин. Даже шутки за триста для них не тупость, а вызов. И если модные, стильные ребята с первого канала тратили на обсуждение минуту, чтобы достать из черного ящика фарфоровую статуэтку эпохи Дзе Дуна, то эти отвечали моментально и никогда не ошибались.
И я мечтал, что тоже отращу себе пузо, куплю очки в золотой оправе, натяну неряшливый свитер с карманом, да прикрою весь свой жизненный опыт балахоном. И вот тогда на все вопросы буду знать ответы. Кто поджёг рубероид за гаражами? А в восьмом классе кого полюбила Машка Чернова? Кто сильнее: Джеки Чан или Сильвестр Сталлоне? И вот живот вырос, сегодня сходил за балахоном. Все ответы сразу как на ладони. Поджёг — Вовка. Полюбила — парня на класс старше. Сильнее Сталлоне.
Только вот какое дело: включил НТВ, там всё тот же ведущий, новые игроки, вопросы всё те же. А ответы — другие. Ох, бедный Сталлоне.

— Слышала, что было в инстаграме у Юры? Говорят, в Ашане на Красносельской, где мы были вчера, аккурат между стеллажом с Балтикой 7 и Хугарден открылись врата в другой мир.
— Надеюсь, в Зарахоум?
— Ну какой Зарахоум, что за шутки. Там открылся портал, светит ярче рекламы Самсунга на трёшке.
— Угу.
— Говорят, что случайно нашли, никогда Балтику до конца не разбирали. А у завсклада в Ашане был юбилей, все собрались на шашлыки на парковке на крыше, вот и выбрали всю без остатка.
— Ты такой красивый.
— Не отвлекайся ты, слушай. Говорят, что в портале музыка из топа Спотифай. Туда отправили уборщика, снарядили его как на смерть, а он даже Имеджин драгонс не слышал, представляешь?
— Пфф.
— Связали четыре удлинителя на 20 метров, в руки дали керхер, на голову нацепили гоупро и расшарили на телики, перекрестили бедолагу, хоть он и по исламу, и отправили на разведку.
— А можно я вот так перелягу тебе на плечо, так звёзды лучше видно?
— И ты прикинь, прямо в прямом эфире инстаграма, по всем теликам в магазине этот чудик шагает в другой мир! Гагарин нашего времени, блин. Вспышка, крик — и дальше только маты.
— И?
— Ну а потом реклама началась.

— Ну всё, легли, — прошептал Николай. На кругляках его бинокля осталась влага со лба: долго же он выглядывал это окно. Взял в руки блокнот и записал, проговаривая вслух, — Дом сто тридцать четыре по улице Ленина, все спят. Время три пятнадцать по Москве.
— А если не спят, а просто притаились?
— Да ну, кто не спит-то в это время, по-любому спать легли.
— Ха, так мы не спим! — парировал Алёша.
— Ха, — передразнил его Николай, — так мы и не террористы.
В окне дома, покрытого строительными лесами, на двенадцатом погас ночник.
— Что я говорил! Не спят: кто же ночник на ночь выключает! Прячутся, прячутся, — в комнате на несколько минут стало тихо.

— Порывшись в вещах, что скопились в коробках Пандоры, не открывавшихся со времён переезда, — слово взял Алексей, — я обнаружил вот этот блокнот, датирован девяносто вторым. И знаешь ли, Коля, что я в нём обнаружил? Мы следили за Ритой. Она ведь жила ровно в том же подъезде, что и предполагаемые нами с тобой террористы.
— Да ладно! — воскликнули оба: и жених, и невеста, — немыслимо, я и забыл про наше с тобой увлеченье из детства!
— Вот ведь оно как бывает, — подвел итог двоюродный дядя. И немедленно выпил.

А в том ушедшем девяносто втором, на двенадцатом этаже, в доме сто тридцать четыре, что по улице Ленина, в соседней с Ритой квартире ночник не даёт заснуть моджахеду Руслану:
— Мухаммед, мне кажется за нами следят: я там вижу бинокли.

Что если мы все летим,
Только летим
В тишине, в пустоте,
В безмолвии рук,
В одиночестве.
Одни в черноте,
В ощущении
всеобщей тиши.
И в этой мзге
всё сильнее,
всё искренней жмуримся,
И от зрачков
расходятся радужные
воспоминаний круги.
И как бы и ничего,
вроде бы ты один,
ты одно, ты одна:
род не имеет значенья.
Из этого будто бы ничего получаются наши друзья,
наши враги,
да и наши любови.
Или пустоты,
пожирающие нас самих
изнутри,
как желток поедает белок
на пути к цыплёнку.

Не узнаю ничего, как если увидел себя со стороны, в видеозаписи, которую делал не ты. Сам себе режиссёр, помнишь? С датой в углу, размыленной ведущим в очках. Какой же ты угловатый, сутулый, странный, смешной. И как вообще с тобой знакомятся люди — ты только глянь, ведь двигаешься чудно: как кукла. Улыбка зажата и руки не к месту, а вон сзади из-под ремня вылезла рубашка и болтается пингвиньим хвостом. Но что-то всё не о том, вернулся я, здесь, выдыхаю.
Вернулся, скучал. Давно тут я не был: и как же под ложечкой сильно сверлило, как остро хотел оказаться тут снова. Залезть на стремянку, раскрыть посвободней окно и смотреть вон туда, где светло, где легко. Со стремянки виднее как будто: не так мешается магазин на углу.
Всё то же в квартире и те же соседи, те же жильцы, только кот у них новый. Вот только я вырос. Не возрастом, нет, и не размером, надеюсь. Как в поезде ездил совсем ещё юным, вагон мне казался просторным, свободным: ещё бы — вся жизнь впереди, а конечная поезда Сочи. А тут я поехал в Москву из Казани, в купе захожу, а оно не моё. Билетик-то мой, бельё вон лежит, но не то.
На холодильнике старом осталась записка, ещё та, до отъезда: купи молока. И это приказ — то ли мне, то ли белому другу. Открыл, посмотрел: друг подвёл, не купил, пусто. А вам слабо? — вопрошает ведущий. А я и забыл что такое вообще ещё было. Мечтали же, помнишь, как вырастем и будет нам всё не слабо.

Павлик привлекал повышенное внимание в любой ситуации: такой брови как у него свет ещё не видывал. Издали казалось что он ходит в кепке: но если присмотреться, то становилось понятно, что это не козырёк. В погожий день бровь распускалась во всей красе, и Павлик гордо закидывал её назад, зачёсывая прямо поверх причёски. Когда же хмурился, бровь чёрной тучей сползала по нему до самых колен, так что было даже не разобрать где кончался Павлик, а где начинался его хмур. Зонт, равно как и шляпы, были совсем не нужны нашему другу. Да что там: бровь была такой большой, что когда они в школе ходили за город, в поход, заместо палатки мама клала Павлику с собой лак для волос. И в итоге это было лучшее укрытие! Даже скворцы гнездо за ночь свили.
С годами Павлик рос, менялся, смелел, но никто этого не замечал: все обращали внимание только на всё увеличивавшуюся бровь. В плацкарте ему приходилось брать и верхнюю, и нижнюю полку. Радовало только что белье на неё брать было не нужно. В какой-то день позвали Павлика на Поле чудес. Якубович как увидел бровь, так сразу все буквы и вывалил. Павлик из них собрал автомобиль и стал звездой нашего района. С тех пор его стали звать на свадьбы, именины и торжественные открытия детских площадок. На новый год Павлика ставили в центре города, на площади Ленина. Дети водили хороводы, а мама смотрела по местному телевидению на своего сына и умилялась: ну какой же он у меня талантливый!
Так и жена завелась у него, и дети, и даже собака. И все гордились Павликом, даже собака. Бровь в это время стала уже такой большой, что еле помещалась в выделенный для Павлика сарай во дворе. И решилиа семья в какой-то момент проведать-то нашего настоящего Павлика. Копаются в брови: а найти его всё не могут. Уже и соседей с вилами позвали, и собаке дали всё вынюхать. Решились на крайние меры: пригласили цирюльника. Так и не осталось у них ни Павлика, ни брови, ни повода гордиться.

— Привет, заходи, я сейчас допишу и вернусь. А ты пока раздевайся. Что принёс?
— Шампанское и конфеты.
— Полусладкое?
— Ну.
— Что же ты такой, такой, — она подбирала слова, стараясь с одной стороны не обидеть, а с другой стороны дать понять, что недовольна. — Такой предсказуемый, а? Ладно, не бери в голову, проходи.
Руслан проводил её взглядом: Женя оставляла на тёмном паркете легкие следы от босых ног, растворяющиеся спустя секунду после появления. В квартире пахло благовониями, еле уловимо, тонкой ноткой. Заглянув в комнату Руслан спросил, вытянув пакет в руке:
— Так куда это поставить?
Женя взмахнула головой, закрыла ноутбук и выдохнула.
— Да давай хотя бы в холодильник положим, всё лучше чем тёплое.
— Ага. А я ещё руки помыл бы.
— Мог бы и не пачкать, — немного раздражаясь ответила девушка, — Ты что, в первый раз что ли? Расслабься, ну! Давай, вернись сюда.
Женя схватила пакет и побежала на кухню. Проскальзывая мимо Руслана, она на мгновение замерла и заглянула ему прямо в глаза, задержав дыхание. Он, естественно, засмущался: конечно, ей легко говорить, она в этих делах наверняка бывалая. А он действовал накануне на эмоциях, на кураже, на волне. И когда писал ей, всё представлялось таким же сумасбродным драйвовым и всепоглощающим, без этих вот полусладких и мытья рук.
— Да как-то неловко ни с того ни с сего начинать, — прокричал он ей вслед, — может, кино посмотрим?
— Ааа, да что ж с тобой делать. Ты можешь сам решить что нам делать? Не пользуясь подсказками из тупых сериалов и клишированных книг? — Женя возвращалась с кухни с двумя стаканами в руках и бутылкой Ягермайстера под мышкой, — Знаешь, мне кажется, ещё одна неуместная фраза и ты отправишься обратно к своей Тамаре.

Сегодня у Фёдора Дмитриевича важный день: он накопил на новый диван. Полгода экономил на всяких мелочах: брал пиво подешевле, ходил пешком до работы и обратно, перестал пользоваться горячей водой из крана. Оно и понятно, газ-то дешевле. Грел воду в кастрюльках, посуду не пачкал: ел прямо из сковороды. Правда, кастрюльки были маленькие, а Фёдор — большой. Но на большую кастрюлю денег у него не было, потому как он копил. Потому и мылся по фрагментам: в понедельник — за ушами, во вторник — шею, к концу недели и постираться можно было.
Старый диван остался ещё от Леонидыча, когда дети забрали его к себе за границу. Часы настенные от него же были, но стоят вот уж как года два. Эх, хороший мужик был, глубокий. Внутри часов, за дверцей, хранил Фёдор Дмитриевич свою заначку: плотную пачку сторублёвок, перетянутую резинкой от велосипедной камеры. Вот и сейчас привычным движением пальцев извлёк он эту пачку, обдул её от пыли и положил в нагрудный карман куртки.
— Ну, будем! — сам себе сказал он, и уверенной походкой вышел из квартиры. По пути в магазин Фёдор представлял как будет рада Людка, когда приведёт он её на новый диван, а то от старого у неё все бока в синяках как в леопардах. В маршрутке снова вспомнился Леонидыч, тот их недельный заплыв на байдарках по Подмосковью. Здорово было, молодо. Жаль, что приплыли.
В магазин Фёдор Дмитриевич вошёл с выхода, чтобы сразу же съесть пару хот-догов. Хотя не те, они уже, не те. Горчица всё исправит. Доев, он прошёл в основной отдел магазина сразу же через кассы: ему не нравился сам антураж комнат, в которых выставлялась мебель: слишком уж счастливыми были эти ощущения. А у Фёдора такого счастья уже может и не будет, потому он сразу по-тихому с выхода и пошёл за своим новым, не таким счастливым как у всех, диваном.

Не существует в этом мире ничего такого же. Один не равно одному, дважды два не четыре, а целых чисел вообще не существует: есть только договорённости. Вот этот объект будем считать яблоком, а этот — жёлудем. И одно яблоко плюс один жёлудь не равняется двум. Одна обида плюс одно извинение так вообще могут самоустраниться. Да даже и одинаковые вещи нельзя приравнять: вот сколько у тебя рук? Две? Или по одной с каждой стороны? И одна твоя рука у меня на плече разве равняется одной твоей руке скользящей у меня по колену?
Мы сегодня всеми силами стремимся всё уравнять: чтобы штамповать одинаковые айфоны, которые через год сменят новые. Мы учим детей не замечать различий, ни расовых, ни культурных, ни эмоциональных. Все люди равны, будь терпим, не подавай виду, что ты умеешь плакать. Ну или смеяться: и то, и то нам неудобно. Все обязаны быть одинаковыми, а не согласен — что ж, совсем скоро тебя сменят новые, более удобные и со встроенным фронтальным модулем безразличия.
Тенденция не выделяться, тренд на выдачу одинаково хорошего и запланировано ровного результата. Чтобы 1+1=2, а дважды два четыре. Чтобы математика складывалась. И вычиталась потом из наших жизней, умножалась на бесконечность и делилась между теми, кто нам не ровня.

В такси заметно пахло табаком и старой кожей. Причём было не совсем ясно, что служит источником запаха: то ли повидавшая многое на своём веку обивка салона, то ли изъеденный временем мужчина за рулём. Джанет поплотнее укуталась в свой шарф, прячась от назойливого аромата. За окном медленно проплывал незнакомый город, девушка была в нём впервые. В отражении она видела своё нарочито белое лицо, сквозь него, как в молочной дымке, проглядывали кроны деревьев, огни машин и удивительно разные лица случайных прохожих.
— Скажите, а долго ещё ехать? — Джанет обратилась к водителю, но из-за долгого молчания голос оказался совсем тихим. Ещё бы, она последний раз разговаривала ещё в самолёте. Помнится, её последним словом было: «Красного». Ещё один стаканчик красного, если произнести полностью. Странно, пила красное, а сама такая белая. Хотя в щёчках красное у меня хорошо просвечивает.
— Скажите, а долго ещё ехать-то? — вновь поинтересовалась Джанет, на этот раз в полный голос. Водитель тронул зеркало заднего вида, рассматривая пассажира, и неторопливо ответил:
— Да кто ж его знает, дочка. Я уже два десятка лет еду, а всё никак не доеду. Троих детей поднял, четвёртую машину донашиваю — а конца и края этой дороге всё нет.
Джанет решила не реагировать на такой странный ответ и молча уткнулась обратно в окно.
— Да не обижайся ты, чудная, пять минут и мы на месте.

— Я начну, если никто не против.
Все присутствующие закивали, им тоже хотелось поскорее уже начать. Разгладив юбку на коленях, девушка направила взгляд в сторону двери, видимо, надеясь что кто-то ещё сейчас войдёт и ей не надо будет начинать разговор первой. Тишина висела уже слишком долго.
— Итак, это возможно странно прозвучит, но на этой неделе я выбрала для себя стратегию зомби, — Стивен ухмыльнулся и зашептал что-то Викки на ухо, та в ответ ему кивнула и взглядом вернула к рассказу Уитни. Она заметила это и спросила всех, направив взгляд чётко на парочку, — вот что вы знаете о зомби?
— Ну это такие медленные ожившие мертвецы, — подобрал слова Стивен.
— Они едят мозги, потому что из собственные давно протухли!
— Зомби ходят толпами и сильно тупят, — стали накидывать свои версии ребята.
— Я взяла от зомби только общую сверхидею, — уточнила Уитни, — для меня зомби это люди, с которыми попрощались, а они не уходят. Или которые возвращаются, даже когда уже и не нужно.
— И что, насколько ты вжилась в зомби? Расскажи самый весёлый случай, — спросила Дина.
— На самом деле весело было только мне: всех окружающих такое моё поведение только пугало. Например, я переночевала у Руди, попрощалась, он закрыл за мной дверь и ушёл в квартиру. А я не ушла, я не могу уйти: я же зомби. Стою под дверью и с места сдвинуться не могу. Час, два, три. На четвёртый он почуял, видимо, что кто-то есть за дверью, открывает, а там я стою. И молчу. Видели бы вы его глаза!
— Я бы тебе больше не позвонил, это и правда охереть как странно.
— Да ладно, позвонил бы: я была отличной зомби ночью, — игриво парировала Стивену Уитни, — а ещё помню в ресторане было смешно, когда меня служба безопасности выводила, так как я там засела после закрытия намного дольше, чем следовало. А что мне торопиться: я же зомби, хуже быть не может. Да и слова прощания для меня стали на этот период как красная тряпка для быка: они раззадоривали и подстёгивали к продлению зомбипериода.

Смотри-ка, снова я. Куда ни повернись, везде настигну. И тут, и в ленте инстаграма первой же картинкой. Умный алгоритм фейсбука подталкивает мои новости к тебе прямо под нос. И в телефоне у твоей мамы в последних входящих — кто бы ты думала? Нет, не ты, ахахаха.
Сменила работу, пошла в бассейн, переехала в другой город? Я на шаг впереди: уже сижу в соседнем кабинете, плыву по соседней дорожке, еду с тобой в одном купе. Убегать от меня бессмысленно, потому что ты и сама-то этого не хочешь. Как бы ни показывала всем своим видом обратное. Мы с тобой завязаны.
Проверь почту, загляни в пакет с пакетами, послушай новый трек этих ребят — я уже и там оставил свой след. Встречала в конфетах бумажку: «Упаковщик №17»? Это я её туда бережно положил для тебя, чтобы ты не забывала. МЧС не шлёт людям смс, ты что, правда поверила в это что ли? Угадай кто их тебе посылает, ну же. А помнишь, как ты просыпалась вовремя, без будильника, в важные дни? Вот чудеса, верно?
Ну-ка, обернись. Видела, вон там — это я сделал. Твоими руками конечно же, но я. Даже не спрашивай, как меня зовут: это тебя расстроит. Я просто буду продолжать делать, что делаю, а ты — живи.

Прибытие ожидалось с минуты на минуту. Джефри взволнованно сверял показания приборов, разложенных перед ним как пасьянс. Максимальное внимание забирал на себя небольшой датчик, показывающий стабилизацию модуля по всем пространственно-временным осям. Рядом с ним сидел Ричард, от его компьютера тянулись паутины проводов, собирающих данные со всех членов экипажа. Помимо фиксации изменений основных текущих жизненных показателей, в его власти было изменять их: и сейчас все доступные характеристики были выведены на максимум. На экране что-то тревожно заморгало, и Ричарду пришлось крикнуть:
— Карти, ну давай, чихай, не сдерживайся, а то давление переваливает, мне не на кого его перенаправить!
— Да-да, я уже почти, ещё минутку, — девушка откинулась в кресле назад, закатила глаза вверх и начала забирать ртом воздух, всё больше напоминая рыбку, выброшенную на берег.
— Не отпускай! — Ли мгновенно заметил микроизменения в межинтериоральном поле, — давай я перехвачу.
Оттолкнув Карти в сторону, он обеими руками погрузился в вязкий стабилизатор поля и начал выравнивать его. Карти никак не могла чихнуть, в глазах начали скапливаться слёзы, а воздуха всё никак не хватало.
— Чёрт побери, Стивен, давай кислородный удар по координатам двенадцать–фита–три на шесть и две трети.
— Недостаточно полномочий, требуется более высокий уровень доступа.
— Тупой Стивен, как же ты достал, Ли, прикажи!
— Стивен, кислородный удар по координатам, — Ли отвлёкся от стабилизатора на секунду, чтобы на глаз определить точное позиционирование Катрин: её медленно откатывало в сторону Джефри, — двенадцать–фита–два на шесть и восемь десятых! Нет, на шесть и девять десятых, — попытался было исправиться он, но Стивен уже пустил залп: он прошёл в сантиметре от лица Карти и попал аккурат Джефри в затылок, отчего весь модуль сильно качнуло, а Джефри воскликнул:
— Да вырубите её уже, сколько можно, минутку в отключке она легко переживёт! Ричард, уводи показатели.
— Да ты с ума сошёл, она же не дроид чтобы так с ней поступать, она живой человек на 93%, а это, знаешь, побольше твоего, — парировал Ричард.
— Так, без паники, слушайте мой приказ, — включился Ли. Он уже стабилизировал межинтериоральное поле и снова мог воспринимать ситуацию полностью.