не с той страницы. Страница 3

В лесу Дени почувствовал спокойствие и гармонию, ради которых люди покидают большие города, погружаются в горячую ванну с головой или отправляются в Икею ночью. Чёрные вертикали деревьев врезались в кристально белое нехоженое полотно снежной подстилки. Горизонта было не видно: постепенно пространство лесного массива становилось всё неявнее, растворяясь метров через двести в собственной пелене переплетений ветвей. Это была очень красивая картина: супер-белое под ногами, черно-серое на уровне тела и вновь белое над головой: очень напоминает наше мироустройство, — подумал Дени. Мы приходим в этот чистый и неиспорченный мир и начинаем стараться оставить в нём свой след. Кто-то оставляет чистый след, лишь слегка вздымая снежную порошу, как заяц-беляк, а кому-то нужно поставить гигантскую опору ЛЭП или расчеркивал линолеум кроссовками. А в конце — вновь вся эта наша суета неважна, и ты возвращаешься в своё чистое небытие.
За этими мыслями он прошёл по лесу не с один километр, пусть дорога была и непростой: то и дело её пересекали незамёрзшие ручьи или поваленные деревья, которые нужно было обходить. Когда Дени замёрз, он присел на такое дерево и заказал кофе с дрона. Через пять минут он уже наслаждался горячим напитком и восторгался своей решительностью на этот эксперимент по отказу от благ цивилизации.

У каждого должна быть своя подружка безопасности. В критические жизненные моменты она должна, просто обязана срабатывать: по первому же звонку хватать бутылку вина, обнимать, класть твою голову к себе на плечо, за разговорами проводя часы. Конечно, корпус все равно раскурочит, но зато содержимое останется цело. При этом парни-друзья так не работают: они в подобных взаимоотношениях служат ручником. «Оу, оу, притормози, не горячись» — вот их главный посыл. Остановить от совершения необдуманных действий. Ну или же, когда тормоза срывает, то с ними чаще всего и бросаешься во все тяжкие, а на следующий день по всему городу то тут, то там начинают срабатывать подушки. Конечно, в современном автомобилестроении не разберёшь уже где подушка, а где ручник — надо пробовать.

прямо физически ощущаю глазами каждый сантиметр проскролленного экрана, каждый миллиметр отпечатанного текста, каждый герц услышанных слов: не пропускаю ни одной буквы, которая, в зависимости от шрифта, качества экранного сглаживания и громкости произнесения, по-разному выцарапывает на склере свой отпечаток несовершенства. Напоминает Кафку, «В исправительной колонии», вот только текст моего прегрешения не вбивается иголками в спину, а скользит наждачной бумагой по зрачкам. И смысл с содержанием пока непостижимы, слишком завораживает процесс.
Николай оторвал свои воспалённые глаза от чашки с чаем и уставился на меня.
— Прегрешения? Наказание? О чем ты говоришь, мне кажется ты слишком драматизируешь свой конъюнктивит.
— Это психосоматика. Ты не хочешь видеть то, что тебе подсовывает умный алгоритм: и организм противится этому, делая созерцание невозможным, — включилась в беседу Алёна, ненароком зашедшая на кухню.
— Я не буду от этого отказываться, мне кажется, что ещё немного и я смогу разобрать в этих красных царапинах слова, а из них сложится текст. Нужно ещё немного потерпеть, — Николай повернулся к окну, — Слушай, а у тебя не осталось нечитаных мною книг?

— Каждый раз, слышишь, каждый раз так! — швырнула она сумочку. Из неё тут же разноцветным фонтаном разлетелись во все стороны тюбики, флакончики и круглые блестящие жвачки. Одна синенькая звонко заскакала по выхолощенному полу торгового центра.
— Да что ты говоришь! У меня это уже вот тут сидит, — провел Пеке рукой по горлу, — я тебя о чем просил?
Ларни слегка потупилась, но быстро взяла себя в руки:
— Какая разница о чем он меня там просил, — обращаясь в пустоту, начала заводиться она, — вопрос в том, для чего тебе это надо? Удерживать меня в чувстве вины? Заставить меня ощущать обязательства? Да я могу вынести из любого магазина что угодно! На хера мне ты, парень? Слышишь, какова твоя глобальная роль? Перекупать у меня это дерьмо? Да я же не из-за денег это делаю, — девушка присела на корточки и стала собирать разлетевшиеся вещи обратно в сумочку.
Пеке присел к ней, будто бы извиняясь. Тут он замер и пристально посмотрел на Ларни:
— А ты сможешь вынести кое-что особенное?
— Смотря о чем ты, — заинтересованно уточнила она, перестав укладывать косметику в сумочку.
— Таскать вещи и товары — прошлый век. Представь, что мы станем первыми похитителями человеческих переживаний.
— И что мы с ними будем делать, кто такое купит?
— Так ты же сама только что говорила, что это всё не из-за денег!
Ларни довольно усмехнулась

почему-то нет ответов. Зубам безопасней во рту, но не для того мы записались на бокс. Самолету спокойней в ангаре, но для чего же тогда мы купили билеты. Мыслям место в книгах, но зачем тогда ты их читаешь. Бульону место в хинкальке, но зачем-то же подают к ним и вилку. Собака самый преданный друг, но мы знакомы уже не первый год, а вконтактик она мне так и не постучалась. Один меткий взгляд способен перевернуть весь мир с ног на голову, но бутерброд все равно остаётся маслом вниз. Чувства не купишь, а разве не для этого Ароматный мир. Тебе так спокойно со мной, но зачем же тогда мы каждый день расстаёмся. Пропеллер вращается сверху, а вертолёт летит почему-то вперёд. Солнечный свет убивает вампиров, а кого тогда убивает свет от телефона по ночам. Мне нечего скрывать, но зачем же тогда

Семён Петрович вышел на нарядной станции: аккурат у его дверей были растянуты праздничные флажки, а забор ещё пах свежей краской. В наушниках как раз заиграло Прощание Славянки, зачем-то подчеркивая торжественность момента. Поезд загромыхал словно потягивающаяся ото сна кошка и через несколько минут скрылся в горизонте леса.
Семен вытащил наушники, намотал их на пальцы и спрятал в нагрудный карман. Тишина выцветшей небольшой станции с безродным именем Платформа 147км обволакивала.
— Красота! — Вокруг не было ни единого человека, не виднелось ни домика — казалось, что эта точка в пространстве не должна быть удостоенной целой станции.
Насладившись тишиной, Семён Петрович набрал полную грудь воздуха и громко чихнул, раскатываясь громом до самых облаков.
— Будьте здоровы! — прозвучало у него из-за спины, и это было настолько неожиданно

и я засыпаю в самых неожиданных местах: в такси, в баре, в бане, метро, контактном зоопарке, кинотеатре и опере, на американских горках, каноэ и роликовых коньках. В лифте, пока спускаюсь со своего этажа успеваю заснуть трижды, не говоря уже про очередь в поликлинике или пятерочке. Засыпаю в одиночку, на пару, на свидании, в квестах, в гостях, на дешевых диванах в Икее и дорогих тест-драйвах. От телевидения и сериалов, монотонной речи и глубоких басов.
Ни разу не досматривал до конца сны: всегда будит будильник, от которого я моментально засыпаю обратно. Я засыпаю обратно макароны, засыпаю соль, засыпаю свои принципы, не размешивая. Но просыпаюсь всегда с тобой на губах

и выкатилась семёрка. Сердце Ромы ёкнуло ещё за секунду до появления числа: это был такой момент, когда понимаешь что сейчас случится, хотя физически самого события не произошло. Кто-то называет такие явления вещими снами, кто-то дежавю, а кто-то дьявольщиной.
— Да чтоб тебя! — Не смог сдержать зависти проходивший за спиной игрок. У него в руке была большая кружка пива, отпитая на треть, а щеки перекрывали уши: какой бы стороной он ни повернулся, ты мог видеть только одно ухо.
Приняв поздравительные похлопывания по спине от случайного парня, Рома собрал выигрыш в поясную сумку и отправился к следующему автомату.

Утром солнце не сумело разбудить его, даже несмотря на постоянно позвякивающие об окно жалюзи. Только лай соседской собаки, гневно прогонявшей сквозь окно каких-то дворняг, заставил Романа перекатиться набок от солнечных полос и укутаться поглубже в одеяло. Тут он заметил, что одно ощущение никак не успокаивается, а прокручивается в памяти снова и снова: такое же чувство было, когда в современном театре на каком-то перформансе милая актриса вытащила его на сцену, проникновенно заглянула в глаза и почти поцеловала, остановившись в миллиметре губ. Вас ни разу не останавливали за миг до момента? Обычно такие разрывы царапают воспоминания навсегда. Так вот, чувство было очень схожим по своей встревоженности, но чуть другим: в него будто добавили толику от озарения, внезапно полученного понимания и ясности.
И тут Роман отчетливо зафиксировал во вчерашнем вечере причину этого ощущения: это были полсекунды до спущенного в никуда выигрыша. Сконцентрировавшись на нем, Рома поймал себя на шальной мысли, что эта палка о двух концах, что чувство работает в обе стороны: тогда он зафиксировался на осознании того, что только что попал телефоном в карман пижамы, висящей у двери, кинув его не глядя назад через плечо. Бросок — и

Розовый отблик на коже, проглядывающей сквозь щетину, делал его образ немного комичным. Суровое выражение лица, скула со шрамом и зубочистка в уголке рта никак не вязалась с этим светом из пинтереста.
— Сколько ещё там ждать, а то она меня уже достала зыркать, — спросил комичный бугай у своего напарника.
— Ну с час точно, а там видно будет. Но ты ей мешок на башку накинь, че, — не отрываясь от игры в телефоне ответил он.
Вдоль стены стояли многоярусные стеллажи, на которых была расставлена рассада. Над каждой полкой протянута длинная розовая лампа, имитирующая дневной свет и способствующая быстрому росту будущего товара. В углу этого розария на стуле сидела Шинни и внимательно изучала своих невольных похитителей. На фоне грубых верёвок её молодая кожа
выглядела искуственной и кукольной.
— Не надо мешок, парни! Я отвернусь, если вам так уж неловко, — фыркнув, надулась заложница.
Все началось вчера: это был ещё один заказ на ю-ду, Шинни подрабатывала там время от времени. Чаще всего требовалось выгулять собаку, купить что-то в магазине или перемыть гору посуды. В этот раз из задания было понятно, что заказ будет интересным: нужно было прийти на свидание вслепую за другого человека, чтобы проверить ухажера на серьёзность намерений.
В кафе оказалось на удивление тихо. Когда Шинни вошла, официант встревоженно подошёл к ней и уточнил её имя, после чего скрылся за барной стойкой, набирая что-то в телефоне.
— Да уж, вот это свидание, — протянула она в пустоту зала, — скажите, я могу куда угодно садиться?
— Да, занимайте любой столик, Джес, но лучше вот этот, — официант указал на стол в самом центре заведения. На нём единствннном была постелена длинная белая скатерть и стояла высокая орхидея.
— Следовало бы догадаться. А можно я сразу закажу? Голодная — ужас. Мне большой чизбургер и картошку.
— Отличный выбор. Но я рекомендую вам подождать лобстера.
— Так вы же сетевая бургерная!
— Не все так однозначно, вы точно Джес? — начал сомневаться

На ресепшн, пока оформляли номер, я почувствовал как твои пальцы невзначай коснулись моей руки. По спине пробежала волна мурашек, пульс моментально подскочил, я схватил тебя за руку и больше не намеревался отпускать. Ты медленно повернула голову, но лица было все еще не разглядеть за волосами: только уголок губ, улыбкой наливающий скулы.
— Ваш номер семьсот двадцать четыре, завтрак входит в стоимость, подпишите здесь и здесь, — протянула бумаги девушка.
Чтобы взять ручку, мне пришлось отпустить руку, твои пальцы нежно скользнули по ней, прощаясь даже на этот короткий миг. Подпись, какая же у меня подпись? Ладно, проехали, накалякал что-то. Положив ручку, я опустил руку и ты снова прикоснулась к ладони.
— Теперь вы, тоже две подписи: тут и тут, — голос девушки звучал игриво, будто она догадывалась о цели нашего посещения этой гостиницы. Хотя кто еще снимает гостиницы такого уровня в том же городе, где и живёт? Щеки чуть загорелись, будто я начал стыдиться собственных мыслей.
— Ну, пойдем?
Прежде я не позволял себе настолько глубоко заглядывать в твои глаза. Я и сейчас стушевался, ведь эти года, что мы не виделись, казалось должны были сделать нас практически незнакомыми, но оказалось наоборот — я так сильно соскучился по той тебе из прошлого, по тем моментам воспоминаний, что бережно пронес сквозь все жизненные сложности, что не мог поверить в реальность происходящего. Но вида, конечно же не подал: кивнув, я ринулся вперед, за пару шагов обогнал тебя, не отпуская руки, и обнял второй. Ты уткнулась в моё полураспахнутое пальто и прижалась, насколько хватало роста.
— Как же мне тебя не хватало.
— И мне, — ты подняла голову и посмотрела на меня снизу вверх, вдруг резко переменившись в лице, — фу, слишком мило.

— Выходит, в будущее никому отправляться не хочется: от машины все хотят возможности исправления ошибок прошлого. Но и в прошлое никому не интересно, потому как менять ничего нельзя, и тогда все начинают хотеть снова в будущее, чтобы убедиться что все станет лучше. Но и лучше там не станет, все это понимают: как ты не станешь моложе или красивее через, например, 30 лет.
— Тогда зачем её вообще изобрели? — Кира очен по-детски подняла брови.
— А изобрели ли её?
— То есть ты хочешь сказать, что вот этот агрегат с большой надписью Time Machine это не машина времени?
Дверь распахнулась, и вошёл Ник, немного подпрыгивая при каждом шаге, очевидно он был в приподнятом настроении.
— Привет, отличные туфли, — сходу сделал он комплимент.
— Спасибо, мы тут обсуждали принцип функционирования машины времени и обнаружили что ее неправильно запускали. Вернее, запускать запускали, но не понимали почему она не работает. И Пэтти утверждает что он во всём разобрался.
— И в чем же замес, Пэтти? — Ник заинтересованно наклонился вперёд, напирая на учёного.
— Ну как бы это не совсем разобрался, — смущённо проговорил он, — эта гипотеза ещё требует подтверждения. Мне кажется, что вы можете перемещаться во времени только от момента зачатия до момента смерти, оставаясь всегда в собственном актуальном состоянии сознания и памяти: то есть переместившись на 10 лет назад вы и помнить будете только тот объем информации, что был у вас 10 лет назад. А отправившись далеко вперед, есть риск промазать и оказаться в небытии. Никакого нового опыта эти путешествия не приносят.
— Херня, а не машина времени. Зачем вообще она нужна в таком случае, закрываем проект, пойдем в отдел жидкого низкотемпературного плавления. — От радужного настроения не осталось и следа, лицо Ника стало выражать чистое разочарование.
— Не всё так бессмысленно, погоди. Общая идея в том, что это временной монтажный стол, позволяющий пересобрать собственную жизнь в новом порядке.
— Что поменяется-то, один хер в начале ты озабоченный прыщавый подросток, — Кира смущённо отвернулась от Ника, и он продолжил, — а в конце выживший из ума старый пердун.
— Ты играл в лего? Из одного и того же набора деталей можно собрать множество радикально разных вещей: дом, машину, самолёт, робота-динозавра. Так же и с монтажным столом времени: пересобрав жизнь в нужной последовательности, можно добиться такой аранжировки, при которой

хлеба с майонезом, русского репа, неискренности, двойного дна, ерша, праворульных автомобилей, пассажира, впрыгивающего в итак уже переполненный вагон, лапши быстрого приготовления, горы неразобранного белья, потока нескончаемых фрилансов, вневозрастных женщин с тележками, привокзальных чебуреков, водки на морозе за гаражами, запаха дешёвых автомобилей, скомканных документов и мокрых кульков из салфеток, разогретого пересушенного риса и сосисок, сваренных прямо в плёнке. Фотографий на свой старый айфон и папки Новая папка в папке Разобрать, лежащей в папке Старое, носков с потертостями и колготок с вытянутостями, чистки картофеля простым ножом, кормления уток хлебом, взглядов надежды и неоправданных устремлений, российского массового кино и полицейских с собаками, повышения цен на такси и приготовления подгорающих полуфабрикатов. Серёжек без проколов, чрезмерности, недостаточности, умеренности. Случайных касаний и аромата, исходящего от мужичков в пятничном трамвае, обещаний без дел и дел без целей, обид, рассветов, ремонта на кухне и кальяна дома. Намыливания с выключенной водой и поломанных лифтов, новых отношений, неприятных знакомств, фейсконтроля в Тодасе и фейспалмов в чатах, депозитов в караоке, шального воровства ненужной херни, рыбалки на реке и суперрифлёных чипсов. Майки-алкашки, поддетой под просвечивающую рубашку, но и проглядывающий пупок через расходящиеся на животе пуговицы, внезапной короткой стрижки, рукколы в пасте и зимней резины на балконе, запястий ног, выглядывающих из зимних ботинок, необоснованной лести, ковыряния в ушах, недоверия к самому себе и авокадо, чернеющему в холодильнике. Будто бы случайных несостыковок и нарочитых избеганий, здоровых бургеров и оскомин от сидра, стремления всем нравиться и слепоты к самому очевидному, постоянных опозданий и безответственности, кальмаров в маринаде и бессвязных никому не интересных текстов

из маршрутки, километрах в сорока от города. Лесной массив был за большой канавой, почти не видимой до этого из окна. Сквозь снежную гладь прорывались высокие и мощные вычерненные морозами стебли растений. Пройдя немного по дороге в обратном направлении, Дени решил что лучшего места для входа всё равно не будет, ловким щелчком отправил остаток сигареты в канаву, словно наметив себе направление, и прыгнул.
Снега оказалось совсем немного, чуть выше колена. Он моментально залез в ботинки комочками, напомнившими ватные диски, сочащихся ледяной водой. Под снегом то и дело встречались упруго хрустящие пластиковые бутылки, выкинутые из окон проезжающих автомобилей.
«Лишь бы на стекло тут не напороться», — мелькнула мысль, как тут же правую ногу обдало как ледяным душем. От неожиданности Дени потерял равновесие, попытался было упереться в снег, но он вполне ожидаемо не дал никакой поддержки; тогда в падении он схватился за звонко хрустнувший стебель, и повалился набок.
«Ахаха, я не прошёл и пяти метров, как уже уделался!» — от своей беспомощности Дени громко рассмеялся и раскинул руки звёздочкой. Небо затянуто белой дымкой, взгляду не за что уцепиться.
— Эй, ты живой там? — остановился дальнобойщик.
— Да, да, всё в поряде, бывай!
Дени упёрся руками в землю под снегом, перекатился на четвереньки и стал раскидывать снег в поисках слетевшего ботинка. Голая нога начинала медленно промокать, что было плохим знаком перед долгой дорогой. Найдя, наконец, ботинок, Дени ещё раз посмеялся своей удачливости, и зашагал в сторону леса.
Спустя всего минуту он уже вскарабкался по канаве и обернулся: дорога простиралась в обе стороны до самого горизонта, изредка вздымаясь на холмах, которых в этой местности почти не было. Грузовики на автопилотах занимали все центральные полосы, напоминая своей пестротой товарные поезда из детства. Опершись о дерево, Дени ещё раз отряхнулся от снега и уверенно шагнул в лес.
«Черт, сигареты!» — обнаруженная пропажа заставила его снова начать спуск в злосчастную

— Ну а в будущее-то можно? — будто опомнившись, резко развернулась она.
— Конечно можно. Ты прямо сейчас находишься в пешей прогулке в будущее.
— Ну нет, что за глупости! Сейчас я тут, в настоящем: а мне надо далеко вперёд. Чтобы как на поезде или самолёте.
— Это детская позиция, когда все хотели поскорее повзрослеть, чтобы открыть новые возможности. А теперь находимся в состоянии перманентной тоски по сгоревшей юности. Да и что там такого интересного впереди? Ещё больше работы, ещё меньше чувств? Человечество деструктивно, мы способны только находить всё новые способы уничтожения планеты, друг друга и себя. И поверь мне, в будущем лучше не станет, это иллюзия.
— Да ладно тебе молоть свою депрессивную чушь, — начала злиться Кира, — ты получаешь то, к чему идёшь. Нас же ждут удивительные открытия: победа над голодом и болезнями, отпуск на Луне, новые межпланетные цивилизации.
— Ты видела недавнее выступление Маска? — с ухмылкой спросил Пэтти.
— Ты про дурь на радио?
— Нет, я про покорение Марса. Это ведь не миленькая прогулка для миллиардеров. Это безнадёжная экспедиция в один конец, с высокими целями, но скорее всего, очень печальным концом.
— Ты снова описываешь обычную человеческую жизнь. Особенно если смотреть на неё с твоей стороны.
— А вот на новые цивилизации у меня очень большие надежды. Особенно на инопланетян, — Пэтти кинул взгляд на телефон: время ещё оставалось.
— Вот, умеешь же думать о хорошем!
— Конечно о хорошем! Когда к нам прилетят инопланетяне, это в течении очень короткого исторического времени уравняет всех землян. Мы больше не будем замечать различия между южанами и северянами, республиканцами и демократами, веганами и мясоедами. Вектор критики и непринятия переместится на новоприбывших: именно их предстоит следующие тридцать лет тайно ненавидеть.
— И что тут хорошего-то, тоже мне оптимист, — выдохнула

Я тут обнаружил, что вы все тоже это читаете. Вчера заходил в булочную, к Кристофу, что на углу у Сен-Маргильяна, и его кассир, молодой паренёк с неуёмной причёской, постоянно перепачканный в муке, так заговорщицки переглянулся со мной, когда передавал багет и круассан, будто проверял, догадываюсь ли я: как вдруг всё стало понятно. Сперва это обескуражило. Это же мои слова, мои переживания, мой небольшой камерный мирок, в который я не готов никого пускать. Как подсобка у колбасника Николя, что между цветочницей Лаурой и цирюльней. На витрине висит красивенный окорок, разложены колбасы и сосиски, в выверенной композиции, менявшейся только однажды, в день свадьбы сына Николя, Вольдемара: тогда весь магазин, включая выдержанный окорок, на который я любовался с третьего класса, переехал на набережную, в ресторан к Луи. И в витрину поставили одинокую, но горделивую табличку «закрыто». Так вот, в витрине и на прилавке всё напоказ, всё выверенно и безупречно, потому как хозяин готов к публичности. Но за большой деревянной дверью с коваными скобами царит совсем другой мир: Луи никого туда не пускает, даже жену. У него там развешаны промытые кишки, разделываются целые туши и есть специальный чешский кровенакопитель для кровянки, любимой колбасы Сьюзи.
Ну а ты почтальон, ты же давал клятву Кордильера. Ты не должен читать то, что предназначено не тебе. Я для кого в нашей местной газете пишу заголовки? Чёрным по белому написано: для Кристофа — значит пусть читает эту колонку только Кристоф. Для Мальяны — значит только ей. Всем остальным с этой частью газеты нужно обходиться с уважением: сворачивать в кульки для каштанов, разводить огонь в камине, пускать кораблики по каналу Пти-Крузе,

— Это не машина для путешествий: перемещения в прошлое или будущее никому на самом деле не нужны.
— Как это? Мне очень нужны, очень-очень нужны, — заперебирала пальчиками Кира, приподнявшись немного на цыпочки.
— И куда бы ты отправилась, вперёд или назад?
— Сначала к динозаврам, а потом в будущее! И ещё по пути залетела бы в Макдональдс, они наверняка существуют всегда. Главное чтобы обычный чизбургер не сняли с производства, — чуть подумав, добавила она.
— В мечтах все гладко, но когда доходит до дела решения уже не столь однозначны. Динозавры? Окей, представь себе, что прямо сейчас ты оказываешься в составе исследовательской группы в эпоху Мезозоя.
— Надо тогда непременно взять с собой в экспедицию Мезенцева! — рассмеялась она.
— В какой период отправить вас: Мел / Юра / Триас?
— А это мы теперь будто в Бригаде, только Пчёла не хватает.
— Брось отшучиваться, серьезный вопрос ведь, — Пэтти прервал её и схмурил лоб, — итак, вы отправились глубоко в Меловой период, по планете бродят гигантские ящеры, причём это не романтизированные образы из мультиков, а настоящие дикие существа, без морально-этических принципов. Ты видела диких зверей вообще?
— Да, в зоопарке, — немного задумалась Кира и начала тихонько теребить губы, — ещё в цирке и музее.
— То есть нет, не видела.
— Ладно, поняла, динозавры отпадают, зануда.
— Да и в целом, от путешествий мы ждём открытий чего-то нового и неизвестного, поэтому в прошлое путешествовать незачем.
— Ну что ты так рубишь-то? Я бы встретилась с собой, дала бы выигрышный лотерейный билет или рассказала бы на кого ставить на тотализаторе.
— А для тебя счастье в деньгах?
— Хм.
Повисла пауза, Кира повернулась к окну. По дороге едет поливальная машина, в небе вороны гоняют голубя, а больше ровным счётом ничего и не происходит.

На площади Восстания Григорий вышел из авто: о, как прекрасен город в этот поствечерний час. Достал ведро, шампунь, намылил гору пены и, ухватив весь скарб, полез на самый верх. Мыть волосы ведь та ещё наука: сперва намылить нужно корни, все смыть и сделать легонький массаж. Как будто нежно гладишь листья ивы. Намылить снова, но по всей длине. И пальцам так приятно, скользко. Эх, жаль что мне никто не моет головы.

А в детстве, помнится, как мама набирала ванну: битком игрушек, уточка плюётся, вот эта вертится под струями из душа, соседка снизу то и дело стонет: мол, заливаем, уберите воду. И полотенце, пышное, сухое, в которое ты влез весь целиком, да и ещё осталось. И уголок его игриво так — тырк! в воду. С гусей вода, с Гришуни худоба. А нынче ни игрушек, ни соседки. Надеюсь, не утопла. Закончив первый столб, покрытый волосами, Григорий залезает на второй: а впереди их сотни. Хорошей будет ночка. И тишина, лишь свет от фонарей сквозь локоны волос.

В две тысячи сороковом столбы фонарные добились своей цели: все объявления на них враз воплотились. Скупили волосы, продали гаражи славянам и регистрацию оформили себе.
Деревья все ушли на распечатку объявлений — и города преобразились. Сияют копны на аллеях бальзамом свежевымытых кудрей, лишь Дима Маликов в печали: не он икона локонов теперь.

— Это ведь не мой выбор: так сложились обстоятельства. Всё кажется бессмысленным, ненужным, не оправдывающим усилий. И будто бы эта вязь никогда не кончится, неспроста она и зовётся безысходностью.
— Перевожу стабилизатор в положение ноль.
— И знаешь, это очень странно: во мне скрыта огромная энергия, я способна на очень, очень многое. Могу в один миг уничтожить, а в семь — создать. Но зачем менять окружающий мир, если ему все равно? Или это уже мне всё равно. Эта искусственная изоляция убивает.
— Входим в сектор, красная готовность.
— Я написала себе бота, который мог бы скрасить наше с тобой пребывание здесь. Но он меня взбесил, и я его потёрла. А помнишь раньше, дома, мы с тобой ездили на море. Тысячи снимков, падали в воду, выдували забытый уже песок. Бескрайнее и тёплое. Медузовый суп от непомерно влюблённого повара. И потом, вернувшись в привычный быт, потихоньку отдавали полученные ощущения по крупице: эта — для работы, другая — друзьям, третья — друг другу.
— Понижаю мощность до четырёх.
Гул двигателей стал непривычно тише, словно отложило уши.
— И там, дома, вытряхнутые и опустошённые мы встречали зиму, начинавшую сжимать нас как пустую пластиковую бутылку, вынесенную на мороз. Нам нечего было противопоставить этой природной силе сменяющегося сезона. Здесь же и мы пусты, и снаружи пусто. И от этого так хорошо: давление стабилизировано. Сбалансированная сенсорная депривация. Я слышала одну историю, когда в подобные путешествия люди летали без выгрузки эмоциональной составляющей на устройство: из первых пяти полётов не вернулся никто. Ну, они и так не могли вернуться, ахаха, тогда все межпланетные экспедиции были в одну сторону. Но их неуёмная и запертая космической пустотой энергия разрывала капсулу изнутри.
— Перехожу к процедуре питания.
— И в эти экспедиции набирали самых кипящих изнутри людей: художников, изобретателей, учёных. Так и появились их названия: были и трахонавты, устраивающие ежедневные оргии в невесомости, до тех пор, пока полностью не истёрлись; и пирожги, сумевшие прожечь насквозь огнеупорную защиту капсулы; и чудаки, названные в честь старинной телепередачи: оммажи к их видео с физическими экспериментами над собой до сих пор встречаются в триллерах и ужастиках. Интересно, кем могли бы стать мы? Нас отправляют исследовать бескрайние просторы видимой вселенной, а мы все равно зацикливаемся друг на друге.
— Процедура питания окончена. Стю, верни громкость хранителю эмоций, давай поощущаем? — Риппи повернулся к ней и состроил предельно щенячий взгляд.
— По регламенту положено не более трёх минут в месяц, и мы накопили уже час двадцать четыре. Ты уверен, что пришло время? — Стю строго посмотрела на напарника.
— Да, включай.