не с той страницы. Страница 5

— Зина, Лиза, Николай, Глеб, Рита, Валентин, Фёдор! — выстрелила Аня новой батареей имён. Люди по очереди оборачивались на эти имена и или приветливо махали рукой или кивали головой.
— Слушай, можешь прекратить, это же бессмысленно, — взмолился Рома.
— Да ладно тебе, весело, бежим дальше! — девушка чуть присела, подскочила на месте и побежала вглубь. Роме ничего не оставалось делать, как следовать за ней: его начинали пугать все эти люди, да и смысла их разговора он всё никак не мог уловить, нить сюжета терялась, стоило моргнуть. Вспышка тьмы, если так можно её назвать, и вот накануне он мне позвонил со странным предложением: говорит, давай я на ужин приготовлю крабов, а ты на этот ужин не придёшь. И смеётся так противно, гаденько. Ну я, естественно, взбесилась, выскочила моментально из такси, — заливисто рассказывала девушка. Её подруга открыла было рот, как ещё одна вспышка тьмы догнала Романа.
— Темноты бояться не стыдно: мы все из неё появились и в неё же уйдём. Мы боимся не того, что в этой тьме нас как бы не существует, или что из-за неё мы исчезнем. Мы боимся, что из тьмы родится что-то, к чему мы не готовы и с чем не в силах совладать.
— Привет, я Рома, — зачем-то влез он в разговор. Вспышка.
— В согласных нет музыки, лёгкости, эфемерности. Они слишком реальны, физичны и обыденны. Ща, Зэ, Эм, Ка, Жэ. Аж дрожь берёт. Все ограничения, правила и неприятности от них: ЦБ, ДПС, ФСБ, МКБ. И угловатые они такие, неповоротливые, статичные. Не готовы жить, расти, меняться. Вот как камни в ручье, а то даже и не камни, а самое дно: определяют его русло.
— Гласные другое дело, — включился Рома в беседу, стараясь не моргать,— их произносят нараспев, в них влюбляешься. От гласных исходит тепло и свечение, нежность и плавность. Они женственны и чувственны, способны сгладить любую ситуацию: еее, ооооу, ииия.
Рома начал понимать, что теряет контроль над происходящим и устремился вглубь помещения, выискивая Аню.

жил в трёхлитровой банке на окне. Бабушка время от времени сливала в него заварку и подсыпала сахарного песка. Гриб выглядел немного пугающе: он плавно парил в желтоватой воде, а тонкие нити, выходящие из щели между блинами, еле заметно шевелились. Раз в десять минут существо ещё и булькало небольшими пузырьками, напоминая о том, что и в нём есть частичка жизни. Егор представил, как ночью чайный гриб медленно выползает из банки, смачно плюхается на стол, его блины приоткрываются и между ними становится видно жёлтые изъеденные сахаром зубы. Как мокрая тряпка перекатывается он на пол, приближаясь к бабушкиной подушке: ему нужны её глаза. Егор встряхнул головой, отгоняя эти мысли и повернулся к окну.
Там не было ничего интересного: полоска серого неба, металлический забор да кусты смородины, которую ему предстояло собрать, будь она проклята. Егор прижался лбом к прохладному стеклу. Этот день тянулся вечность, и конца ему видно не было. Что самое обидное — и пойти-то было никуда нельзя, не только от того, что он наказан, а ещё и потому что на улице дождь. Хотя наказан, конечно же, он зря. От дыхания стекло на мгновение запотевало, но почти сразу же становилось обратно прозрачным. Если пальцем поставить точку, то на неё пар от дыхания не зайдёт. Точка, точка, снизу крестик, точки обвёл. Получилась черепушка: она то появляется, то исчезает. А вот муравей выполз из щели между рамой и стеной. Ловко бежит, оббегая павших мух: видимо, ищет чем поживиться. На тебе сахарку: мальчик переложил пару крупинок с банки на окно. Зря, зря его наказали. Папа же топил котят, а мне почему нельзя? Эх, тоска.

Людмила Георгиевна в воде не тонула. Нет, она не была пловчихой, умеющей задерживать дыхание на две-три минуты: но дышать в её присутствии было трудно. Не была она и спасателем, готовой броситься в ледяную воду ради барахтающейся в проруби собачонки — проходила мимо, качая головой и приговаривала: «Вот развелось псин на селе». Но и пушинкой она не была. В бане занимала сразу два места, хоть и была стройной.
Весеннее половодье настало, как всегда, неожиданно. Людмила Георгиевна чистила картошку туповатым ножом: острых она вполне справедливо побаивалась, как вдруг заприметила лужу у порога. «Ух, Мурка, зараза!» — промелькнуло у неё в голове. Но стоило открыть дверь в сени, как всё сразу встало на свои места: вон проплывает валенок, вон Мурка забралась под крышу с глазами по два пятака, а вон и свет вырубили. Неожиданностью это было ещё и потому, что не выходила Людмила на улицу вот уже третью неделю. Ну а что грязь мешать, ей богу.
Привычно собрав вещи, перебралась она на чердак: в её селе дома подтапливало регулярно.
На третий день в дверь постучали. Какой-то малознакомый голос умолял впустить, рассказывая как в паводок, вот же юмор, их дом сгорел. И что бродят они уже второй день по колено в воде, а спят друг на друге по очереди. Ну и прочую слезливую муть. Людмила Георгиевна никого не впустила, прогнала да ещё и вслед всякого наговорила. Оно и понятно: своя шкура дороже. А то пустишь этих, с историями, а они, бестолковые, ещё и твой дом спалят. Или с собой гостей приведут, да своруют что. На другой день приплыли добрые люди, хотели забрать её на сушу. Но не тут-то было: Людмилу так просто не проведёшь уже. Этим доверишься, а они тебя на берег свезут, а ночью вернутся в твой дом да все иконы-то и поснимают. Так что послала она этих благолепных на все четыре стороны.
Когда вода поднялась совсем высоко, перебрались они с Муркой на крышу. Интересно наблюдать как всё вокруг медленно исчезает под водой. Все, кто вовремя спохватился, не держась за свои пожитки, уплыл. Кто не успел — потонул со своим добром.
«Ну туда вам и дорога, мне летом свободнее дышаться будет» — думала одинокая женщина, стоящая на крыше своего дома посреди пустынной водной глади.
Людмила Георгиевна в воде не тонула, вы сразу всё правильно поняли.

— Тебе тяжело понять эту механику, поскольку ты находишься в парадигме линейного временного континуума.
— Ээээ, — Кира нахмурилась и притормозила Андрея, — мне кажется, ты перегибаешь. Я-то понимаю о чём ты, но слушающим впервые ни черта не понятно, давай попроще, а?
— Да понятно, понятно, — живо включилась Лиза.
— Неверная трактовка этого явления называется «Эффект наблюдателя», когда микрочастицы, живущие по правилам квантового мира, начинают вести себя по-разному, в зависимости от того, наблюдаем ли мы за ними или нет. Из-за такого поведения появилось множество романтичных гипотез о том, что сам акт наличия человека создаёт вселенную. В оригинальном эксперименте учёные пропускали отдельные электроны через две узкие щели в медной пластине. И в случае, когда за ними не наблюдали, один электрон проходил через две щели одновременно, а как только пытались зафиксировать его положение, то он начинал...
— Ты права, это невыносимо скучно, — обратилась Лиза к Кире. Та в ответ только усмехнулась и пожала плечами. Андрей прикрыл глаза, выдохнул, медленно набрал нового воздуха и продолжил.
— Буду рассказывать короче, я вас понял. Суть в том, что в квантовом мире не существует понятия времени. Электрон действительно существует в двух щелях одновременно. Хоть и слово это здесь применять нельзя. И как только человек пытается «поймать» его в одной из щелей, как для квантовой частички сразу же появляется характеристика времени и она определяется со своим положением в одной или другой точке пространства.
— Очень заумно, но мы-то тут причём?
— Времени не существует. Оно появляется только тогда, когда ты начинаешь проигрываться, как кассета, помнишь? И ты своим временем начинаешь заражать окружающий мир.
— И что, все мои действия, решения и поступки заранее предопределены и кому-то там известны? — догадалась Лиза
— Совсем нет, не торопись, до этого ещё дойдём.
— А можно ещё чайник? — попросила Кира официанта.

Мари, [Feb 3, 2018 at 04:20:43 AM]:
Эту строчку я уже сотню раз писала, а потом стирала. И снова начинала писать. И опять стирала. Шла на кухню, открывала вино, по пути пнув табуретку: она улетела неожиданно далеко, по пути опрокинув чашку. Так что с тебя новая чашка, кстати. Так вот, открывала вино, прямо из бутылки два больших глотка, страх вроде как притуплялся, для надёжности прикрывала третьим. И мне уже кажется, что это тебе читать тоже незачем.
Чёрт, больно-то как! Очень ноет щека. И чтобы не мучать себя больше, я договорилась сама с собой, что просто обязана дописать и отправить тебе всё, что думаю. А чтобы я скорее дописала, не стирая и не переписывая, сука, невыносимо! Ахаха, мне очень стыдно за написанное, но не могу уже это стереть, вот идиотка, не могу стереть, потому как за каждое стёртое слово я договорилась сама с собой защипывать на теле прищепку. А снять я их смогу как только отправлю тебе это сообщение. И прищепок у меня, уж поверь, предостаточно.
Смотри, как ты меня измучил! Хотя да, прости, ты же даже не знаешь этого всего. Аааа, очень натянуто, я уже почти не могу моргать.
Господи, ещё и вино кончилось. А в магазин я так не дойду. А если дойду, прикинь, вот смеху-то будет у всех вокруг. У меня прищепки, драма, боль и страдание, а у них смех. Ненавижу вас всех, ну нахера ты появился вообще. Я опять стёрла самый главный кусок, то что собиралась сказать. Мне больно. Прости, что ты вынужден это всё читать. Итак, давай, не сдавайся, решись уже — это я себе. Блядь, ещё три прищепки. Ха, будет забавно, если сядет телефон. Мне кажется, я никогда не решусь тебе признаться. Я уже привыкаю, мне не больно.

— Я открою, — Женя привстал, наклонился под стол и забурчал, — где же? Ах, вот! — надев тапки он зашаркал, слегка пошатываясь, в сторону двери. Влад тем временем достал ещё один стакан и плеснул в него настойки. За дверью послышался шум и раскатистый гогот. Пока они не зашли, Влад тайком осушил стакан. Но вот дверь в квартиру открылась.
— Здорово, Влад! Давно не виделись!
— Привет-привет! А ты раздобрел на домашних борщах, я смотрю.
— Да какой там, сплошная пицца да замороженные пакеты, времени борщевать совсем нет.
— Да нормально он выглядит, что ты гонишь на человека!
— Да не гоню, не гоню, спокойно.
Повисла секундная пауза, Женя кинул извиняющийся взгляд на Игоря, он же в ответ быстро сморщился.
— Ну, выпьем! — Женя протянул рюмки, разрывая повисшую паузу.
— Да, давай, начисляй, что мы на самом деле.
— Вы прикиньте что сейчас было: меня вот тут вот прям у вашего подъезда меня назвали пидором! — негодующе взъерошился Игорь.
— И правильно назвали, нечего так опаздывать, — захохотал Влад. Женя вновь бросил на него осуждающий взгляд, вынуждая извиниться.
— Ладно, простите, что-то я разошёлся, — извинился Влад, — а вообще я уже мечтаю который год о том, чтобы к нам прилетели инопланетяне. Ну или кошки, дельфины там, наконец уже эволюционировали и стали новой полноценной разумной формой жизни. Можно ещё роботов прокачать, но я всё же за инопланетян: их не так жалко, эти-то все свои, а тут чужие.
— Что ты опять несёшь? Какие инопланетяне? — сокрушенно вставил Женя, — третий загон за вечер я не вынесу. Тут нашего друга пидором обозвали, а ты про дельфинов.
— Дельфины, кстати, тоже бывают гомосексуальны, — добавил Игорь, — так зачем тебе эти пришельцы, разъясни, вот прилетят они и что?
— Когда это случится, мы будем в них безумно влюблены, я верю. Они умнее нас, они сильнее нас, они нашли нас, — он снова вошёл в кураж, — за ними захочется устремиться, учиться у них, броситься в этот новый, свежий, чистый мир с головой.
— Но наверняка кто-то же будет и ненавидеть их? Завидовать, подначивать, убивать, — воспротивился Игорь.
— Это всё из-за страха. И непринятия непохожести.
— Да! — воскликнул Влад, — Вы почти поняли о чём я! Какая, по сути, разница, тёмная у тебя кожа или светлая? Можно ли тебе ходить в юбке или нет? Севернее или южнее ты живешь? Мальчиков или девочек ты любишь? Ешь животных или растения? Когда уже это случится, то все наши внутривидовые различия сойдут на нет. Наступит истинная толерантность: у нас даже мысли не возникнет, что можно кого-то из людей невзлюбить за то, что он другой. Мы разные, но такие безнадёжно одинаковые.

— Мне сюда? Вы Аня?— переспросил молодой человек из-за приоткрытой двери.
— Да, верно. А это ребята: Илья, Серёжа, Вика, — представила она стоящих в прихожей людей. Гость начал пожимать руки, стараясь заглянуть каждому в глаза, выдать дружелюбную улыбку и проговорить про себя имя, чтобы лучше его запомнить.
— Привет, Рома, — Вика игриво улыбнулась.
— Вот тут ещё Влад, Миша, Коля, — продолжила Аня, — ты, возможно, видел кого-то из них раньше.
— Да, возможно, — Роман нахмурил лоб, пытаясь вспомнить эти лица, — привет, привет, Роман, здравствуйте, Роман.
— Миша, Коля, Влад, — повторили свои имена ребята, — Ань, можно мы прямо в тапках выйдем? Ага, поняли, зажигалку не забыли вроде.
— Разулся? Ну проходи, сейчас я тебя всем представлю, — Аня двинулась вглубь коридора, Роме пришлось двинуться за ней: людей из прихожей он точно не знал. Он вообще почти ничего не мог вспомнить: только какие-то всполохи на уровне ощущений. Гулкие внутриутробные звуки, рассеянный красноватый свет, невесомость.
— Скажи, точно ничего не надо было с собой захватить? — опомнился он.
— Нет, не беспокойся, всё есть. Итак, к нам присоединился Рома! — громко воскликнула Аня, несколько смутив гостя. Они стояли на входе в одну из комнат, и в ней было довольно много людей, занятых кто чем: в центре за столом человек пять играли в какую-то настольную игру, несколько девушек на подоконнике увлечённо болтали, показывая какие-то картинки с экрана телефона. Остальные кучковались по парам то тут то там.
— А откуда ты их всех знаешь? — негромко спросил Рома.
— Да я и не знаю никого. Я просто называю имена, а люди с ними соглашаются. Вот как ты, Ррррррома, — она нежно провела обратной стороной ладони по его щеке.
— Да ладно тебе, меня всегда звали так, сколько я себя помню! — возразил Роман.
— Ну-ну, главное тут это «сколько себя помню», — усмехнулась Аня.

Расскажите мне, где проходит граница между «Ещё рано» и «Уже поздно»? Кажется, что я что-то делаю неправильно, потому как у меня всегда не время.
Украсть велик, записаться в бассейн, начать курить, сорваться и укатить на выходные в Тулу с тремя сотками в кармане, завести собаку, выбрить висок, набить татуировку с твоим именем, купить кресло-качалку — это слишком поздно всё делать или ещё не время?
Бросить есть мясо, засунуть лампочку в рот, признаться себе в собственном успехе, называть соседей наркоманами да проститутками, повесить портрет Путина на стену, переспать с незнакомцем, получить 15 суток, подсидеть кого-нибудь на работе, сменить страну, приобрести пояс из собачьей шерсти, вставить золотой зуб, совершить камин-аут, разбиться на самокате в хлам, стать скучным, облизать попку муравья, заснуть за рулём, стать счастливым — может, сегодня?
Не, не сейчас.

— Заткнись! — вскинув руку вверх, прокричал Джастин. Мари застыла: она совсем не ожидала такой реакции на свои слова.
— Я всего лишь говорю тебе, — медленно произнося слова, продолжила она.
— А я говорю тебе заткнись, я не хочу ничего слышать!
— Ты можешь меня не затыкать?
— Могу, но не буду, — словно специально раззадоривал он её. Когда она злилась, всё её тело начинало подрагивать, зажигаясь изнутри, — Замолчи, а? Я просто хотел провести вечер один. Вот зачем ты приехала и начала говорить мне всё это? Убирайся, я тебя не ждал.

Дверь закрылась, и Мари осталась в подъезде одна. По ступенькам поднимается паренёк, его пёс потянул своим мокрым носом к Мари, и она уже готова была к холодному касанию, но рывок поводка не дал дотянуться. Спустившись на улицу, девушка медленно побрела по вечернему городу. Город жил, шевелился, звучал, но словно в одном наушнике. Куда идти? Зачем? Все равно. Телефон зажужжал, и Мари ощутила такой же резкий рывок, как тот пёс из подъезда. Но нет, обратно нельзя, а вперёд некуда: только лишь обратно. Может, всё-таки посмотреть в телефон? Вдруг там он, одумался, извиняется, ждёт? Хотя конечно же нет. Смс от банка, сняли комиссию за обслуживание. Мари зашла на детскую площадку и присела на качели. Но качать было некому: пока Джастина нет, качели не качаются. Чтобы начать жить, чтобы начать чувствовать ветер на лице, чтобы всё обрело смысл, ей просто необходимо было раскачаться. И чем сильнее отталкивали её от себя, тем с большей силой влекло обратно к нему.
— Ещё немного и от этих качелей меня стошнит. Наверное, пора спрыгивать, — сама себе решительно заявила она.

Стас был самым наизауряднейшим человеком, настолько обычным, что и описать-то его не представляется возможным: ну есть уши, нос, пальцы — всё как у всех. Даже на школьной фотографии его приходилось искать дольше обычного, поскольку ну ничем он не выделялся, ни разу ни подрался, ни двойки не принёс. На занятия и встречи приходит когда вовремя, когда чуть раньше, когда чуть позже. Ест что все, смотрит что все, пьёт помаленьку. Живёт с женщинами, работает с мужчинами, гуляет с собаками. Живёт как принято. Любить его не за что, равно как и ненавидеть. Я и вспомнил-то его случайно: соцсети напомнили. А вот только забыть теперь не могу.
Очень важный момент я почувствовал, когда у Стаса на работе случился день рождения. Он принёс тортики, как все, забрал конвертик, как все, получил поздравления, как все. А накануне сдавал деньги себе же на подарок — как все. И от этой типичности и бессмысленности ритуала ком начал подступать к горлу. Он улыбается, стесняется, благодарит — но я заметил, что он всё, конечно же, понимает. И что он обычный, и что ситуация обычная, и что мы все вокруг настолько обычные, что ему самому от нас тошно. А дома ему ещё и электробритву подарили. И пену для бритья. Ну и носки: для полноты картины.
А вот деться от этой статичности некуда. И даже в своей уникальности и старательности продемонстрировать всем, насколько я хорош, уникален и нетипичен — я тоже до тошноты наизауряден. А вот Стас молодец, он пожил-пожил немного, вздохнул напоследок и превратился в камень. Интересный такой, с дырочкой сбоку и розово-песчаными прожилками. Лежит, блестит на солнышке. К весне, может, ещё и мох вырастит, это его хобби с юности.

В горнице пахло затхлостью: знаете, такой пыльцой засохшей земли от переждавшей зиму картошки, дополненной промокшим мешком и изъеденными временем валенками. В избе, тем не менее, было чисто, а в красном углу еле заметно поблескивала лампадка. В общем полумраке было сложно разглядеть где хозяйка, и Надя робко ступила внутрь. Половицы тотчас же заскрипели и зашевелились, будто не врали ребята, а это действительно была избушка на курьих ножках.
— Ну заходи, заходи, голубушка, чай не зьим, — донёсся из глубины хриплый голос.
— Здрасьте, Никодимовна! — изо всех сил стараясь не подавать слабости в голосе, сказала Надя.
— Да здравствуй, Наденька. Ты ж внучка моя названная, преемница моя, пойди ко мне, я тебя хоть обниму.
Надя осторожно пошла вглубь комнаты и нащупала кровать, стоящую в углу. Голос, судя по всему, шёл из-под по пятому разу заштопанных перин.
— Ну садись, садись. Ты уж не бессудь, я сразу к делу: времени у меня осталось на этом свете с гулий нос. Я знаю зачем тебя судьба завела в наши дебри: ты способна совладать с силой, чтобы дать отпор злу и нести свет. Коли справишься, будет благо, коли нет — здохнем все от этих супостатов.
Надя не пожалела, что перед входом согласилась на стакан первака от Николаича: расслабленность разума позволила ей спокойно принять всё это как данность.
— Хорошо, бабушка, вы только говорите что делать, — согласилась она.
— Главный секрет вот в чём: магии-то никакой нет. Чтобы творить свет, нужно найти в самой себе тьму. Проживаешь страх — сможешь отдать радость. Коли надо вылечить кого — придётся резать себя. По-другому никак. Флуктуация, а не волшебство, итить её налево. Потому все и уходят в чёрную «магию»: мир портють, а сами счастье проживают.

И в вакууме эти случайные флуктуации относительно абсолютной пустоты приводят к появлению как материи, так и антиматерии. При этом сам акт появления двух противоположностей происходит с затратой значительного количества энергии, которая «одалживается» у вселенной на время, поскольку при соединении частицы и античастицы воедино эта энергия высвобождается обратно, а физическое воплощение частиц прекращается процессом аннигиляции. При этом количество энергии определяется всем знакомой со школьной скамьи формулой Эйнштейна. Получается своеобразный переход энергии в материю и обратно.
Наша лаборатория обнаружила, что вышеописанные процессы применимы не только к элементарным частицам, но и к более сложным структурам и образованиям. Конечно мы не строим грандиозных планов об огромных космических станциях, производящих бесконечное количество энергии из антивещества или создании идеального оружия, способного полностью уничтожить само физическое существование противника, аннигилировав его. Для этого необходимы колоссальные затраты, поскольку всё завязывается на массе объектов.
Мы же сконцентрированы на практически ничего не весящих и не имеющих физического воплощения явлениях, таких как например воспоминания, настроение, отношения. Мы можем оперировать как целыми блоками человеческого характера, так и отдельными его элементами. К примеру, для аннигиляции воспоминания о вчерашнем вечере мы используем специальные фермы, на которых выращиваем антивоспоминания на генетически модифицированном плесневом грибке. Поскольку это ничего не весит, то мы передаём информацию простым сообщением вам на телефон. Как только вы откроете его, вы моментально

Псс, наклонись поближе. Да, ещё ближе, ещё. Дай я расскажу тебе эту историю на ушко. Вот в этой вот маленькой ямочке, что сразу за мочкой уха, находится самое важное место. Его почти никто не обнажает, постоянно прикрывая то шапкой, то волосами, то ракурсом. Если сейчас потрогаешь его, то поймёшь о чем я: это мягкое и трогательное место, хранилище тепла и искренней нежности. Давно ли ты ощущала там касание? Если недавно — ну что ж, значит ты счастлива.
Подпустить к этой ямочке другого человека — наивысшая точка доверия. Попробуй взглянуть на неё даже у самого сильного или страшного человека: и ты увидишь, насколько он на самом деле хрупок.
Некоторые залепляют его жвачкой, кто-то вставляет в уши огромные тоннели, а у тебя тут серёжки. И если серёжки только слегка покалывают ямочки, делая тебя более чувственной, то всё остальное вообще неправильно.
Дело в том, что эта ямочка не знает лжи. От неё оберегают заслоны ушей. А за ушко говорят лишь слова любви или делятся сокровенным, как я сейчас. А теперь спи.

На поверхности банки обычно собирался шлак, напоминающий светло-серую пыль, но непривычно тяжёлую. Он образован из оксидов, появившихся в процессе обработки свинцовых пластин кислотой. От этой кислоты кончики пальцев немного покалывало: видимо, назавтра кожа с них сойдёт, подумал я. Если же банку немного встряхнуть, сквозь шлак начинали проскальзывать капли расплавленного металла, напоминающие разбитый ртутный градусник. Когда весь свинец расплавился, нужно взять какую-нибудь ложку и аккуратно снять верхний слой, расчистив путь для чистого металла. Его зеркальная поверхность завораживала: было видно, что он наполнен силой и предопределённостью.
— Слышь, зови меня теперь Ваня Свинец! — обратился я к Рыжему, — как тебе кликуха?
— Ггг, Свинец! Хрю-хрю! Свинец!
— Да иди ты нахер, Рыжий! — послал я его: норм имя было бы, ну да и пёс с ним. Взяв толстую ветку обеими руками, я упёр её в колено, в ямочку под коленной чашечкой, и потянул на себя. Ветка затрещала, а чашечка немного приподнялась с приятной чуть оттянутой болью. Хруст — и готово, ветки отправляю в костёр.
— Ну что там, готовы формы?
— Ну зазырь, вроде ничо так, — щеки Рыжего были перемазаны в земле: видно, что он увлёкся делом и не замечал насколько стал чумазым. Хлоп! Ещё один комар повержен, а на лбу теперь новый отпечаток от перемазанных в земле пальцев.
— Ты что, водой смачивал? Больно гладко уж сделал, — начал придираться я.
— Не-не, не кипешуй, я по Витьку помню как от воды начинает булькать. Всё по сухому. Ну что, льём?
— Ага, пора.
Расплавленный металл полился через край банки, распределяясь по выдавленным в земле формам. От них начал идти пар, а заполняющий их металл моментально переставал быть зеркальным и становился будто замёрзшим: это слово максимально точно описывает происходящее.
— Слушай, красиво-то как! — Заворожённо сказал Рыжий.
— Красиво будет, когда мы с этими кастетами на дискач придём, — ответил я ему.
— То есть оружие для нападения вы изготовили самостоятельно? Из аккумуляторов, как в детстве, — включился в моё повествование следователь

ловко сменил тему.
— Вот тут я с тобой не согласен: полностью отказываться от мяса неправильно. Это как спать только с женщинами, — взяв кусок колбасы заявил Женя, — или только с мужчинами. Искусственные ограничения для неудачников.
Влад посмотрел на него с некоторым удивлением: такого подхода он никак не ожидал услышать.
— Да что же ты всё переводишь в плоскость физического удовлетворения? Трахаться налево и направо — это путь к моральному разложению, а я как же любовь? Она намного ценнее.
— Хорошо, но я остаюсь на своём: любить можно людей любого пола, странно оставаться в рамках одной парадигмы. Возвращаясь к пище, я считаю, что и любить еду можно любую: как животную, так и растительную.
— Хм. Но твоя любовь к еде это не то же самое, что и твоя любовь ко мне?
— А почему бы и нет, — Женя улыбнулся. — Я бы съел тебя.
— На данной стадии развития современного общества мы совсем забыли про истоки и основы нашего поведения, — Влад решил расставить всё по местам, а ему это удавалось мастерски, — смотри, раньше, в череде монотонных дней у человека было всего 2 значимых события: это приход новой жизни в его мир и уход из неё. В границах статичного общества года считались не по летам и зимам, а именно по этим вехам: поэтому в одних поселениях люди жили по 20 жизненных отметок, а в других, более крупных, по пятьсот. Сейчас мы называем их годы жизни и измеряем по-иному, поэтому очень странно видеть в старинных книгах людей, живших так долго.
— И к чему ты ведёшь, я не понимаю? Как это связано с поднятой мной темой?
— Погоди, сейчас объясню. Жизнь человека, по мере его развития, стала наполняться новыми сильными отметками, уже не связанными со сменой агрегатного состояния души. И чтобы зафиксировать их значимость, человек стал сам инициировать смерть. Конечно не людей, а животных. Свадьба — режем барашка. Сын вернулся из похода — зажарим быка. И так далее. Таким образом пищевое поведение, именно в части поглощения мяса, было жестко зафиксировано со значимыми событиями. Просто так сесть у костра или печи и съесть мяса — такого не было.
— Наверное этому способствовало ещё и то, что мясо, которое люди стали есть в праздники, было не абстрактной белковой субстанцией, а провело свою жизнь рядом с человеком: ведь мы жили бок о бок с животными, разводили их, заботились и любили.
— А потом убивали. И по-настоящему об этом жалели, но отчетливо понимали необходимость этой жертвы, — Влад поднял стакан, вздохнул, и с ухмылкой произнес, — ну, не чокаясь.
— Игорь! — громко вскрикнул Женя на раздавшийся звонок домофона.

Неторопливые гулкие удары, сопровождающиеся перешептыванием шелестящих листьев, обозначили начало долгожданного дождя. Крупные, преисполненные силы капли мощно ударяли по упругой и звонко отвечающей на каждый шлепок коже, так долго ждавшей этой внезапно нахлынувшей природной страсти. Начинало казаться, что яблоки увеличивались в размерах, принимая дерзкие ласки настойчивого поклонника. Его движения ускорялись, и было уже не разобрать, где он есть, а где нет: дождь превратился в непрерывный поток ощущений, сплетенных из хлёстких, раззадоривающих струй воды. Это была приятная прохлада, неощутимая сразу, а настигающая спустя секунду после ещё прикосновения, дополненная неразборчивым всепоглощающим шумом, обволакивающим и не отпускающим до самого конца.
Ливень непременно сопровождался незабываемым ароматом, из-за которого непроизвольно приходилось дышать полной грудью: он состоял из наэлектризованной дымки, стелющейся по земле, еле касающейся, почти неуловимой, но такой важной для завершения ощущения.

Намедни, пятнадцатого числа того месяца, сразу после светлых именин на Марка Угодника в Тамаре Ильиничне, трамвайщице второго разряда, завёлся охранник Степан.
Степан был сутки-трое. С утра он вставал очень рано, ещё до первых петухов, да что там: в летние месяцы ещё и до заката, и, шаркая шерстяными тапками, плёлся в ванную. Из зеркала на Тамару Ильиничну в эти дни обыкновенно глядел мужчина с взъерошенными, подёрнутыми сединой волосами. Она здоровалась с ним, стараясь не заглядывать в глаза: было как-то неловко, и умывалась горячей водой. На завтрак Степан любил сварить яичек и медленно отколупывать по кусочкам скорлупу.
Затем он собирался, садился на последний трамвай, и, по-детски прижавшись к стеклу лбом, ехал свои 14 остановок. В такие часы трамвай пуст, аки сусеки по весне в родной деревне. На работе сутки пролетали незаметно, и вот уже Степан возвращается домой и ложится почивать.
А наутро — он снова Тамара Ильинична. Так и живут сутки-трое.

А на Ильин день напарница Тамары Ильиничны захворала и попросила подменить её: та по доброте душевной и согласилась. Утром Степан собрался и сел в трамвай. А он не едет: Тамара же Степан. А Степан не Тамара. Так и уволили их обоих, благослови господь их душу. Хотя ни ты, ни я этого и не заметили, их и раньше-то для нас не было.

— Вы находитесь здесь, — постучав двумя пальцами по груди, сказал Стив, — потеряв себя там. — Он перевел взгляд выше и прикоснулся к виску. Малика бросила взгляд на Берни: он выглядел потерянным и не отводил глаз от груди.
— Чувства и рассудительность это не противоположности, а две грани меня? Помните выражение: потерял от чувств голову? Импульсивные, нерациональные и ситуативные поступки и решения, во время которых ты сам за себя не отвечаешь! Как вы вообще со всем этим живёте? — взмолился Берни.
— Это у тебя ещё месячных не было, — попыталась смягчить обстановку Малика, но никто кроме неё не улыбнулся.
— Да клал я на ваши чувства! Как мне избавиться от этого проклятья?
— Не кипятись, а то снова поползёт, — Влад положил свою широкую ладонь ему на плечо, и продолжил, — от чувств нельзя убежать, нельзя скрыться. Ты можешь их пытаться спрятать, закрыть в чулане, не обращать на них внимания. Но рано или поздно они всё равно вырвутся наружу. И чем дольше они скрывались, тем сильнее будет извержение. А для тебя это гибель твоего привычного мира.
— Но разве тебе не понравилось то, что мы творили накануне? Было же оху.. — Малика прервалась на секунду, воспоминания последних двух дней захлестнули её, начав проноситься перед глазами. Она проживала их прямо сейчас ещё раз, но в ускоренной перемотке: