не с той страницы

в бессилии
звучит как будто город
день взятия бессилии это отличный повод не выйти на работу
залечь на дно
кровати
ванной
или же самары
без ложных чувств вины
без сложных колебаний
а с настоящим белым и полусухим
без слёз шампунем
щёк розе’
и бывших радужными
оболочек бывших
задёрнуть штор на ключ
будильник на полночь поставить
на пол улечься звёздочкой
как патрик, но не столь святой
и отмечать
и отмечать в календаре
те дни, что брали апатично
бессилья крепости
для украшения
размазать тушь по туше
уставшего и так бесячего
сегодня тела
наутро с легким ото сна
снохмельем
откроешь шторы
впустишь свет полудня
и улыбнёшься сам себе:
с прошедшим

С того самого
морозного январского утра
одна тысяча девяносто девятого года,
когда примёрзла намертво
к качелям синего цвета
и толстым слоем масляной краски
с красивым потрескавшимся узором,
Лиля Шпангауз мечтала
об операции по увеличению губ:
по сейчас отчетливо помнит
эту безысходность
пойманного в наивную донельзя
ловушку зверька.
Ни прокричать, ни прогреться,
только безропотно ждать.
Влага в губах превращалась
в кристаллы, разрывая пространство меж клеток
и сливаясь с холодным металлом:
а в операции она ощущала
спасенье, что губы станут
настолько большие,
настолько горячие
и такие свободные,
что их не сдержать каким-то железом.
Вторые качели звали Руслан,
на них прокачалась она
весь первый курс института
и небольшой кусочек лета за ним.
Но как бы губам не было больно,
Лиля всё снова и снова
прикладывалась губами
к промёрзшим,
бесчувственным
и в рваных джинсах
качелям.

За окном поезда, если так можно назвать щель между грубо сколоченными досками товарного вагона, медленно проплывали разноцветные кроны деревьев, осыпавшиеся пёстрым ковром на лесную подстилку, делая высыпавшие в конце сентября грибы ещё более незаметными. На четвёртые сутки пути Джонатан свыкся с тем, что он, скорее всего, уже не вернётся ни к своей семье, заметно поредевшей с начала войны, ни в свой город, ни в свою страну — хотя о последней жалелось меньше всего. Стив, провожая друга на поезд, крепко обнял его, после заглянул в глаза и с улыбкой слегка скачущим голосом сказал:
— Джо, запомни этот момент. Мы с тобой живы, и это самое важное сейчас. Делай, что можешь для выживания, но постарайся оставаться человеком, как бы трудно не было.
Джонатан только ухмыльнулся в ответ. Затем они ещё раз обнялись, и понеслись сквозь щели пестрые берёзы.
— Эй, пойдём обедать, — позвал его сосед по вагону, — сегодня, видимо, опять перловка с луком, — воодушевленно произнёс Халан, молодой паренёк лет двадцати, вынимая стальную ложку из нагрудного кармана.
Под равномерный стук колёс елось легко: голова становилась предельно свободной от мыслей и можно было смаковать пусть и начинающую надоедать кашу, а не судорожно закидываться пайком, стараясь успеть в десятиминутный перерыв, как это было в городе.
— А знаешь, мне пока все нравится, — продолжил беседу Джонатан, — мы как на курорте: валяйся — не хочу!
— Ха, точно, — и в этот момент две крупицы перловки выскочили изо рта, но Халан ловко подхватил их рукавом и отправил обратно в рот, — я бы так с месяцок покатался. Жаль, скоро приедем уже, дня два где-то осталось.

из-за поворота, словно из пустоты, медленно показалась ещё одна гора. Плотный туман скрывал вершину, да что там вершину — белая пелена растворяла в себе эту громаду словно кусковой сахар в стакане молока: видно было только первые метров сорок. 
— Ха, снова придётся брести сквозь облака, — с горестью подметила Ника, — такими темпами скоро до апостола Петра дойдём. 
— Шутишь? Это прекрасно. Не сбавляй темп: если замедлимся, можем не успеть засветло. 
Камни под ногами становятся скользкими, от испарины они выглядят бархатистыми, но эта текстура обманчива: стоит прикоснуться, как влага собирается в густые капли и раскрывает склизкую сущность острых осколков. 
— Всё, я в душ, — Ника в одну секунду скинула куртку с футболкой и упала на траву. Она стала медленно перебирать пальцами стебли: Ника нежилась в ледяной росе, и вся её кожа покрылась мурашками, невидимые до этого волоски встали дыбом, им нравилось неторопливо покачиваться от ветра в такт траве. 
— Ну вставай, не время отдыхать, правда, — занудно протянул Стив. В голосе чувствовалась смесь усталости с ноткой надежды, что Ника не послушается: ему было приятно наблюдать за её телом, всё более похожим на природное явление, с которым человек не в силах совладать. 

В далеком семь тысяч девятьсот пятом
нашли древний свёрток, что сделан ещё до прихода Каллии.
Собрали всех даланов и мизенгольев, трансляции на ментальных каналах:
здесь спрятана мудрость всех наших предков.
— Ведь значимость содержимого определяется сроком открытия: в записке на год вперёд все совсем бытовое, на десять лет — про жизнь человека, на сто — нужно так постараться, чтобы быть все ещё интересным. На тысячу — такое даже представить сложно. А эта капсула создавалась на тысячелетия, это уж точно сакральные знания, способные перевернуть все наши представления о мироздании, — вещал на конференции знатный учёный, линссейский вассап в сорок третьей карнации.
Декодировать текст напрямую не вышло, ещё двести лет и две кверты ушло на экспедицию по добыче из прошлого переводчиков, с шагом в сто лет, чтобы истинный смысл послания не был утерян.
И вот день настал: цепочка восставших из небытия выстроилась в колонну, длиной от Расстоля до Смирты.
Олег из две тысячи тридцать второго взволнован: он первый в этой цепочке всех поколений и исконного смысла. Ответственность выше, чем всей его жизни, что была до транспортации в эту реальность.
Взмокшими от напряжения пальцами он открывает свёрток, в нем маленький сундучок, а там и листочек из школьной тетради в линейку, с косыми полосками для прописей. На нём же небрежно, как подростковой рукой, простая и ёмкая надпись: ty pidor.

остановил машину.

Разгорячённый механизм ещё какое-то время посопел, не желая прекращать свою работу, скрытые от внешнего наблюдателя элементы докручивались, завершая начатый цикл, и, с кряхтением пожилого организма, машина наконец встала. От неё исходило тепло, даже жар, напоминавший Джонатану то ли финишировавшего спортсмена, то ли отчпоковавшегося от возлюбленного партнера, откинувшегося на простыню, глубоко дышавшего, а теперь мирно засыпающего.
Он по-настоящему любил её: каждый раз, когда приходило время выключать машину, Джонатан будто укладывал спать собственного ребёнка, бережно укутывая её под несколько слоёв брезента. Пусть это было и не его создание, но за эти месяцы он так прикипел к этому приемному механизму, что закрывая тяжелые двери ангара, Джонатан напоследок бросил взгляд в темноту, из которой луч света выхватывал фрагмент силуэта машины.
— Ха, осталось только сказку на ночь почитать, — подумал он про себя, — интересно, что было бы тебе интересно послушать? Может, инструкцию к кофеварке? Хотя, зная твой нрав, правильнее было бы читать механизм работы мясорубки.

В камере для приговорённых заметно попустело. Иэн свернулся в клубок на полу, сжавшись сильнее — так ему удавалось сохранять больше драгоценного тепла, как к нему обратился хриплый шёпот:
— Спишь? — и не дожидаясь ответа, голос продолжил, —

Канал закрывается и уходит на каникулы.

Спасибо всем, кто читал — я ещё обязательно вернусь. Подобный марафон затягивает, но и необычайно выматывает, сейчас мне нужна передышка. За этот год с небольшим было написано не сто страниц: эта сотая. Возможно я вернусь в новом формате, а может и с единой цельной историей — не знаю. Посмотрим, куда уведёт меня набираемый по пальчику текст Заметок. Удивительно, как иногда истории сами складываются буква за буквой: ведь в большинстве случаев мне самому неизвестно куда эти небольшие вспышки воображаемой реальности приведут, начиная писать я никогда не определяю заранее итог страницы. Это напоминает прогулку по незнакомому лесу — просто бредёшь туда, куда уводят тропы, по пути разглядывая размашистые кроны деревьев да высматривая землянику.

Смешно было когда каждую страницу число подписчиков уменьшалось на 1, я даже воспринимал это как вызов: что нужно написать настолько скучное или неуместное, чтобы отписалась сразу пятёрка подписчиков. Поэтому если вы сомневались отписываться или нет — сейчас самое время.

Очень тяжело писать в тишину, из фидбэка получая лишь точечные очень редкие ЛС, да медленно растущие глазики просмотров. Поэтому если вам есть что сказать или спросить насчёт Нестойстраницы — прошу напишите, мне это очень ценно.

Допив кофе, он выкопал ямку в снегу и пару раз пяткой со всей силы ударил по промерзшей лесной подстилке. Разбросав ногами выдолбленные хрусткие листья, он сплющил стаканчик и закопал его обратно. «Все-таки клево придумали в бумажные стаканы вживлять семена» — Дени снова порадовался торжеству прогресса и устремился дальше в лес.
Примерно через три часа он добрёл до полуразрушенной церкви, одиноко стоявшей на холме посреди леса. Левая часть постройки уже окончательно сползла на землю, растекаясь по ней расплавленными временем кирпичами. Крест с частью купола теперь перекрывал основной вход, будто стражники, скрестившие алебарды от непрошеного гостя. Тем временем начало темнеть, и Дени решил попробовать обустроить место для ночлега внутри здания. Забравшись по кирпичам, присыпанным снегом, метра на четыре наверх, он выпрямился и обернулся назад: невысокая поросль деревьев теперь была ниже него, и можно было свободно рассмотреть равнину почти до самого горизонта, растворяющегося в приходящей ночи. Негустые деревья, вздымавшиеся по правую руку на небольшом холме напоминали нецелованные усики подростка, одновременно вызывавшие как влечение к этой робости, так и отвращение от своей наивности.
Спустившись внутрь, Дени обнаружил, что правое крыло церкви сохранилось достаточно хорошо: даже витражи местами уцелели. В глубине центральной залы виднелся проход, заколоченный фанерными листами, настолько сильно изъеденными влагой, что Дени смог без труда их оторвать. За ними была металлическая лестница, ведущая вниз. Оттуда пахло ладаном и немного дышало теплом. Проверив надёжность первой ступени, он осторожно начал спускаться вниз.
В густой темноте подвала было, по ощущениям, градусов пять, что казалось очень странным посреди безжизненного зимнего леса. Около одной из стен стоял огромный чан с маслом, из которого торчало с десяток фитильков, непрерывно горящих вот уже не один год — по всей видимости, именно они и прогревали эту залу.

В безвестности дней,
сдержанно, скованно,
ты пробираешься сквозь
очереди, псов и людей
спешащих навстречу,
машущих кто хвостом,
а кто вслед,
течение поперёк
разрезая
и бесконечные,
лютые пробки.
Стараясь не задевать
ни словом,
ни взглядом, ни телом:
ты никого не желаешь
ни задеть, ни убить,
ни хотеть.
Иголкой пронзая
хитиновый панцирь
очередного
жука, паука или
мухи
ты радуешься
новой жертве,
которая пополняет альбом,
подаренный мамой и папой
на праздник рождения.
И выходя из квартиры,
в кармане,
за ухом или же
просто так, в кулаке
ты наготове
сжимаешь иглу:
к альбому
их прилагаются сотни.
В муравейнике
нашего с тобой
города
снуют рабочие твари,
а раньше ведь
бегал
и я.

— Устал. Я так устал, что для того, чтобы не признаваться самому себе в этом, чтобы не упасть, не сдаться, не сломиться, не подать виду — набираю ещё больше. Уже и в руки не влезает, и сердце разрывает, трещу по морщинам да всё мне мало. — Иван подвинулся поближе и взял её за руку, — а вечером падаю навзничь убитый, чтобы с утра вновь гореть, пылать, скрывая за яркостью вспышек свою обессиленность. Так хочу прилечь тебе на колени, закрыть глаза и никуда не бежать. И долго-долго так лежать.
— Ну так ложись, дурашка! — рассмеялась Саша и положила его к себе на колени, тихонько поглаживая по голове: мужчина моментально уснул, а она продолжила читать книгу.
Утром широким жестом Иван раскрыл шторы, впустив дневной свет в комнату. Солнце ещё не успело подняться высоко, морозная дымка подёрнула горизонт. В ней кружились снежные искорки, поднимаясь снизу вверх: ветер будто пытался повернуть вчерашний снегопад вспять. Поблескивая на солнце, они уже не напоминали снег, сейчас эти снежинки становились не то сахарной пудрой, которой посыпают пончики на катке, не то облаком муки, поднимающимся при хлёстком броске теста на стол.
— Хорошо-то как! — Иван расправил руки и сладко потянулся. От вчерашней усталости не осталось и следа: впереди был целый свободный выходной, на который он специально ничего не запланировал. Обернувшись в комнату, Иван присел на край кровати и неторопливо стал разглядывать те части тела, что выглядывали из-под одеяла: гладкая коленка, приоткрытое плечо и макушка. Они казались ему такими своими, такими родными, совсем не верилось, что когда-то он мог быть с ними незнаком, и что кто-то другой мог их считать своими

Переполненные до кашля лёгкие мешали опуститься на дно ванной, но упёршись плечами и локтями в неколебимые чугунные стенки, Цыпе удалось добиться задуманного. Сквозь щёлочки зажмуренных глаз был виден размытый потолок и голубая шторка в ванной: слегка приоткрыв губы, он расслабил лёгкие и стал выпускать пузырьки мелкой дробью жемчужин, стайками устремлявшихся наверх. Губы начали вибрировать, поймав ощущение из детства: когда мы с Вовкой сперва три минуты дышали до головокружения, а потом пережимали шею шарфом, падая навзничь от гипервентиляции и резкой асфиксии. В такие моменты всегда хотелось теребить нижнюю губу: слишком пузырьковой она оказывалась, и в переборе пальцев будто бы отзывались эти мелкие воздушные шарики.
Этот процесс стравки воздуха из лёгких мог занимать у Цыпы минуты три, что было удивительно, ведь просто задерживать дыхание в обычных условиях он мог всего на минуту. Но тут, раз уже процесс дыхания был запущен, то организм обманывался и мог ожидать перехода в стадию вдоха в разы дольше, нежели наполненный смесью из чужих вздохов, выхлопных газов автомобилей да запахом приближающейся весны.
Испустив весь воздух, Цыпа приподнялся к самой поверхности, и медленно, не торопясь, а будто бы смакуя, набрал полные донельзя легкие и погрузился обратно на дно, к пузырькам.
Утром Цыпа выбрался из дома пораньше: нежелание мыть голову отлично скрыла модная чёрная кепка, подрезанная на какой-то очередной вписке. Оказывается, в новом темпе дыхания поход в магазин занимал всего 4 вдоха туда, семь — там и 4 обратно. Секс — два вдоха, сериал — десять, на работу нужно 200, а весь день укладывался всего в 300. Немного начали раздражать разговоры: на самый простой диалог требовалось в три раза больше воздуха, поэтому Цыпа стал избегать

Примерно на третьей-четвёртой песне, когда пелена первичной эйфории спала, я стал разглядывать певца: он зачитывал свои полные безысходности тексты, взявшись обеими руками за микрофон, периодически опуская голову ниже уровня звукоснимающего устройства. Я отчетливо ощутил, как воздух, с усилием прорываясь сквозь голосовые связки, обретает осмысленность путём перекладывания языка в ротовой полости, шлифуется формой хлопающих губ и сразу же всасывается микрофоном, преобразующим эти вибрации в двоичный код, молнией бегущий по проводам к усилителю и в то же мгновение выходящий к нам в зал стеной звука через колонки. Причём то ли из-за тягости текстов, то ли из-за усталой подачи создавалось ощущение что микрофон сам вытягивает слова из Андрея, а он двумя руками сдерживает его, не позволяя пробраться внутрь, к тому самому истинному источнику звука, что находится в разы глубже чем губы, язык или голосовые связки.
Вспомнилось убийство Джона Леннона, и если бы сейчас кто-то из толпы достал револьвер и выпустил ни в чем не повинную пулю в певца, то она прошла бы сквозь него, не задев не то что жизненно важных органов, а не задев вообще ничего: просто грохот, облако порохового дыма и звон свинца, попавшего в металлические фермы за спиной. Не зря он обреченно кричал: «мне ничего не остаётся, я буду жить». Вглядываясь в лицо, я никак не мог поймать взгляд, Андрей был не здесь, он не с нами, это какая-то ненастоящая голограмма. Его наверняка вытащил продюсер из кровати, заставил отыграть обещанное в этом небольшом клубе, но все мысли были далеко отсюда: настолько далеко, будто объект его переживаний так недостижим, что не хватит всех таксистов мира, чтобы до него добраться.

Странная способность, не так ли? Тем не менее, он продолжил. Вот в углу вагона, у двери, стоит ещё одна девушка. Волосы собраны в высокий хвост, лицо затемнено солярием и макияжем, шубка из искусственного меха чуть выше колена.
— Попробуем с ней, — решился Альфред.
Тёмная комната, шторы раскрыты, но за окном полумрак: видимо, ночь. Ан нет, на деревьях шумят листья и с неба лупит град. Льдинки ломятся в приоткрытое окно, стучат всем своим телом, но стеклу безразличны эти порывы, и оно только тихонько позвякивает. В комнате на кровати, забившись в угол, скомкана та самая девушка. Её лицо намного бледнее, чем секунду назад, а остатки макияжа расплескались по векам. На полу возле изголовья стоит бутылка, опустошённая до дна: в полумраке губы девушки кажутся чёрными от вина, навряд ли это такая помада.
— Даже спустя эти годы она всё так же красива, — отметил про себя Альфред, — ладно, возвращаюсь.
Воображаемый, а может и правда реальный мир рассеялся, и вот он снова оказался в вагоне. Рядом с этой загорелой девушкой сидит мужчина в смешной шапке-ушанке, его проверять Альфред не стал. На этом люди кончились, час был довольно поздний, оставалось только смотреть на извивающиеся от движения чёрные провода за окном.
— Интересно, что будет если проверить самого себя? — и Альфред сосредоточился на собственном отражении. Вообще это была плохая идея: подобные проверки перемещали его вперёд во времени, к тому моменту, когда он в параллельной воображаемой вселенной расставался с проверяемым человеком. А расстаться с самим собой — это либо лишиться рассудка, или...
Альфред побледнел и волоски на его коже напряглись и взъерошились: лучше бы

Официант принёс свежий чай с чабрецом, Андрей разлил его по чашкам: отчего-то такое ухаживание доставляло ему удовольствие, и продолжил.
— Получается, что все религии твердят нам об одном и том же, только заходя с разных сторон. У одних — это циклы нескончаемых перерождений, и главным достижением жизни становится возможность вырваться из этого круга и освободиться. У других — триединство, когда формат божества одновременно существует в нескольких ипостасях, у третьих — праведная жизнь переносит тебя или в лучшее или в худшее место.
— Ты что, хочешь примирить все конфессии? — усмехнулась Лиза, — это же абсурд!
— Согласен, это невозможно, они все стремятся не добраться до истины, а защитить свои многовековые устои от нападок. Но в моей парадигме главной задачей жизни становится найти хоть что-то новое. Мы проживаем одну жизнь за другой, перебирая все возможные комбинации: встречаемся сами с собой, обижаем сами себя, по-настоящему любить способны только лишь самих себя. Всё это до безумия реально. Любая идея, ситуация, фантазия уже есть. А принимая концепцию отрешения от времени это становится немного страшно.
— Ну не бойся, божечка, — пошутила Кира, нежно положив свою руку на открытую ладонь Андрея.
— И что же из всего этого следует? — попыталась подвести черту Лиза.
— А ничего не следует. Это просто данность. Имена, времена, социальный статус — всё не имеет значения. Это всё про одну невероятно большую историю, общий смысл которой я, я и я, — Андрей по очереди показал рукой на всех сидящих за столом, — пока не улавливаем.

забралась в самую дальнюю комнату, Роман нашёл её сидящей на шифоньере под самым потолком. В этом помещении людей уже почти не было, поэтому Аня вдумчиво выбирала имена, перебирая звуки, которые должны были подойти к туманным силуэтам.
— Викки? Нет, не то, может Лилит? Хотя черт с тобой, будешь Ингой. Так, а ты что за парниша? Джонни? — вопросительно уставилась она на Рому.
— Ань, ты меня пугаешь. Рома я, Рома! — подойдя вплотную к ней, громко сказал он. Лицо девушки моментально поменялось с задумчивого на веселое, и она игриво толкнула его босой ногой по плечу.
— Да шучу я, шучу! Ты что, повёлся? Слушай, я никак не могу выбрать имя вот для этого парня у окна: видишь?
Рома уставился на чёрный силуэт, подсвеченный с обратной стороны окна размытыми туманом огнями. При этом туман за окном будто проникал сквозь стекло и растворял в себе этот неясный неназванный образ. Или же туман материализовывал его: пока было не разобрать.
— А что ты про него знаешь? — повернулся Рома обратно к Ане, продолжавшей постукивать его ножкой по плечу.
— То же, что и ты. Ничего. Но можем придумать: пусть это будет робкий паренёк, который всю жизнь был очень скромным и съедал все обиды.
— Знакомый образ, — включился Роман, — но про него тогда будет неинтересно рассказывать. Нужен какой-то слом, я слышал что секс и насилие продаются лучше всего.
— Ну как хочешь, я думала это будет романтичная история про нежного и хрупкого мальчика. Тогда пусть он переполнится невысказанными обидами и в какой-то момент ему сорвёт башню.
— Но совсем жесть не стоит, пожалуй делать — истории про серийных убийц меня как-то не вдохновляют, — пошёл в обратную Роман, — давай он просто изобьёт пару людей на улице?
Силуэт у окна повернулся и медленно прошёл мимо обсуждавшей его парочки в сторону выхода.
— Так а звать-то его как?
— Хм, — задумался Рома, уставившись в спину удаляющемуся парню, — Крис! Крис никогда не бил человека, а это оказалось невероятно круто.

уселась поудобнее, быстро просмотрела входящую почту: там оказалось всего три письма, но совершенно незначимых. Сделав настроечный глоток холодной воды из высокого стакана, Марта принялась дописывать свою статью:
Нытиков никто не любит. Мне это с детства говорили дома, любое проявление слабости сразу же резалось на корню, стоило только за завтраком или ужином начать рассказывать о своих переживаниях, как отец моментально отправлял нас с сестрой плакаться к себе в комнату, причём даже не отрываясь от газеты. Мы были образцовой семьёй, по крайней мере у него в воображении, и потому могли делиться только лишь своими успехами и мотивирующим историями. Из-за этого я пару раз встречала ночью маму запершейся в ванной и тихонько всхлипывающей там, за дверью.
Современное общество в борьбе за равноправие прививает женщинам мускулинные ценности, но не феминизирует мужчин — мы все должны быть сильными, уверенными, счастливыми. Мы не готовы к тому, что на встрече с друзьями вдруг вместо залихватских танцев и смеха кто-то вдруг начнёт делиться своими неудачами: время этих соплей осталось на кухнях, которые мы видим только в альбомах с плёночными фотокарточками и датой на обороте.
И теперь, когда я прихожу со своими невысказанными проблемами в ванную, я каждый раз спрашиваю вас, уважаемые Clinique и Lancôme, где же мой гель для нытья? Довольно шампуней без слёз, безболезненных эпиляций и хватит уже скрывать охлаждающей маской мой пыл. А в ответ только тихо капает кран: ему можно, он и так стальной.

теперь ему придётся слушать разговоры попутчиков, а не мелодичные переборы Металлики, которые он полюбил ещё в начальных классах школы: помнится, у Вовки дома были все эти кассеты с пугающими иллюстрациями, всячески обыгрывающих тему смерти, черепов и полуобнажённых девушек. Там были и Iron Maiden, и Nirvana, и Metallica и даже заветно прятаемая Красная Плесень, не вписывающаяся в общий музыкальный ряд, но вписывающаяся в расширяющийся детский словарный запас. И когда Вовка включил одну из своих кассет, Илья ожидал услышать грохот грузовиков вперемешку с томными стонами накрашенных чёрной помадой девиц и сносящую стену электрогитарного перебора; внутренне зажмурившись, он уже даже успел придумать отговорку, которая позволила бы ему вполне органично слиться, но музыка, на удивление, оказалась очень даже мелодичной. И вот теперь наушники упали в лужу под ногами, и Илье пришлось слушать шум грузовиков, скрежет маршруточного металла и завывания томных девиц из магнитолы водителя: смешно, подумал он, как организовалось вокруг именно в то окружение, которого так боялся двадцать с лишним лет назад.
Машина подпрыгнула на выбоине, и Илью довольно ощутимо задела нога девушки, сидевшей напротив. Она буркнула «извините» и укуталась поглубже в шарфик, стремясь перекрыть выхлопные газы запахом дома и духов. Несмотря на довольно поношенную одежду, она была очень привлекательной, и перед Ильёй встала дилемма: с одной стороны, он хотел разглядывать её, пока ещё они едут вместе, а с другой стороны — нельзя же вот так пялиться на людей, мало ли чего девушка может надумать, и поэтому приходится всячески прятать свой взгляд. Через несколько остановок он вдруг поймал себя на том, что уставился на дремлющего старичка, всё-таки поглядывая боковым

в невысоком, повалившемся на бок сарайчике пахло свежеспиленной вишней: её побило налетевшим на днях ураганом, спасибо Сергею что помог убрать. Корявые, поседевшие от наросшего мха поленья напоминали замерший в мгновении времени нарезанный доширак коричневого цвета. Взяв такое же помятое, как и её лицо, ведро, Никифоровна потопала меж грядок и яблонь в дальний угол своего участка, опираясь на вилы. Парники, конечно, были теперь в ужасном состоянии: но благо что огурцы уже отошли, и теперь про них можно не думать до следующей весны. Закатное солнце бьёт прямо в лицо, от этого морщины зажмуриваются и становится видно, что некоторые из них глубиной чуть ли не в толщину пальца.
Выбрав кустик посуше, Никифоровна навалилась на вилы, поддела большой ком земли и с большим усилием вывернула его наизнанку. Из сухой земли в разные стороны рассыпались жемчужины картофелин: они все оказались разного размера, некоторые с яйцо, а вот эти две — с большой помидор. Одна картошка накололась на вилы, она первой и отправилась в ведро с гулким жестяным звоном, поддержанным подпрыгнувшей от удара ручкой.
Присев на корточки, Никифоровна выколупывала одну картофелину за другой, затем взялась за ботву и стряхнула с неё остатки комьев земли. В центре куста, окружённая молодыми и задорными картофелинами, разевала свою пасть слизь, окружённая полуразложившейся кожурой. Было удивительно, как эта сгнившая в земле масса могла породить такой урожай, высосавший из неё все соки. Под методичный гул падающих в ведро картофелин вспомнился второй муж, Славик. Отличный был мужик, жаль что ни от первого, ни от второго мужа картофелин не осталось — хотя выкапывать их и проверять Никифоровна, будучи в здравом уме, не решилась бы. Подняв полное ведро, она выпрямилась, насколько позволяла спина, и одиноко поплелась ужинать, высветленная золотым солнечным светом.