не с той страницы. Страница 2

Первый нах

Второй нах

Ребят, вы серьёзно? Из какого года вы вылезли со своими первонахами, вам по тридцать лет чтоле 🤔

Полный отстой, ушёл с середины фильма, зачем это гавно ещё и в 3D выпустили? Чтобы побольше бабок срубить наверняка, ничего объёмного, кроме шаров главной героини в фильме не увидел.

Мы в кинотеатре его не смотрели, не получилось: слишком были увлечены друг другом, но я всё равно выскажусь. Фильм — полнейший отстой, на него не стоит тратить ни минуты своего времени. Сюжет высосан из пальца, актёры переигрывают, особенно Олечка Б, как бы я её ни любила — наверное просто она не читала сценарий перед съёмками. Да и во время 😂😂😂 Единственное чем он мне запомнился — это тем, что Игорь сделал мне предложение, и теперь я невеста! Но к фильму это не имеет никакого отношения, 1 из 10.

Почитал отзывы, скачал, смотрю — пока нипанятна.

Великолепная картина, демонстрирующая актуальный срез современной жизни у золотой молодёжи: со всей её внешней наполненностью и внутренним опустошением. Гротескные формы подачи генерального лейтмотива акцентуализируют латентные проблемы общества, не готового по-настоящему принимать эстетику псевдоэлиты. Отсылки к Бертолуччи и Пьянзоло вкупе с прямыми цитатами из современных медиа сливаются в удивительный симбиоз визуальных метафор, доступных каждому.

Смотрели с парнем на Белорусской, парочка сзади постоянно хихикала и обжималась, а я им завидовала: мой слишком робкий ещё. Фильм лёгкий, отлично переключает от повседневности, понравилось.

Как актриса хочу сказать что я в восторге от своей роли, а что вам не нравиться — это сугубо ваша нидалекость.

Крис никогда не бил человека, а это оказалось невероятно круто. Пусть болит кулак и ссаднятся костяшки, но чего ты раньше-то этого не пробовал, — вопрошал он себя.
Это так вдохновляет, раззадоривает и заводит, похлеще энергетиков: когда с широкого размаха твой сжатый кулак падает в щеку незнакомцу. Сперва чувствуешь лёгкие покалывания от щетины на лице, затем тоненький слой мягкотелости, а потом жесткая, но поддающаяся вслед за ударом челюсть. Но вот поверженный поднимает голову обратно, из губы сочится кровь, и тут главное не дать ему опомниться: сразу же двумя руками, сцепленными в замок, новый удар, но теперь по макушке — или затылку? Не разобрать, но вот он уже и лежит и не встаёт. Волна внутреннего удовлетворения подступает, заставляя чувствовать себя по-настоящему победителем.
Около выхода из здания замерла стайка подростков, в руках у двоих, словно щиты гладиаторов, были подняты смартфоны: по всей видимости, они записали нападение. Черные шапки, напоминающие свёрнутые балаклавы, взгромоздились на их головы невпопад, напоминая раскинутые по полю кротовьи ямы.
Крис поворачивается, поднимает взгляд на толпу, выбирая новую жертву. Базовые звериные инстинкты не отпускают, и сейчас от одного взгляда у всех невольных зрителей или намокает или пересыхает в горле. Шаг в сторону, и вот уже новый бедолага выбран самой судьбой: им оказывается невысокий мужичок, выскочивший прямо из-за рекламы на остановке. Он моментально падает на землю, а из-за спины у него по всей улице разлетаются разноцветные роллы: мужичок оказался курьером. Не успев понять что произошло, ноги продолжили бежать по воздуху, вычерчивая занятные петли, оберегающие как волшебные пассы от продолжения атаки

— Никто уже не пишет через тире, а запятые так и вовсе а-та-визм, — нараспев произнесла она.
В соседней комнате раздался какой-то шум: судя по всему ребята открыли пианино.
— Можно записывать подкасты, — предложил Сергей, — их удобно слушать по дороге.
— А я обожаю короткие ёмкие рассказы: чтобы уложиться в 100 слов, но максимально передать идею, — накинула Вика.
Гриша нахмурился и потёр лоб рукой, оставив тонкую чернильную линию аккурат над левой бровью. Это и правда было пианино, теперь его раскатистый, но несвязный голос заполнил всю квартиру.
— Эй, потише! А то снова придёт сосед, а выпивать с ним я сегодня никак не хочу, — с понижающимся к концу предложения голосом прокричал-прошептал Гриша.
— Ну пиши-пиши, не будем тебе мешать, — поманила Вика друзей из кухни в основную залу. Почти прикрыв дверь, она вдруг резко засунула обратно: её острые черты лица были настолько гротескны, что превосходно подходили к грубой щеколде на двери, заметил вдруг Гриша, — эй, что ты, ну извини, я думала тебе станет повеселее с нами.
Дверь виновато прикрылась, будто нашкодивший кот, неторопливо подтягивающий хвост в уменьшающийся проём.
— Так, на чем я остановился? — спросил он сам себя, хоть остановки по сути и не было: так и не написал ни слова за этот вечер. Да и зачем писать-то, — подумалось ему, друзья-то все здесь, за дверью. А кроме них тебя никто и не читает. Да и то чаще просто пролистывают как дань уважения к странной чудинке своего товарища.
Тем временем за дверью включили музыку и начались танцы. В щели под дверью мелькали еле различимые тени, напоминая перебор морзянки, отстукивающей в темноте ночного моря. Помнится в детстве, закрытый родителями в комнате — ещё бы, ведь завтра утром в школу, — он также наблюдал за этими неразличимыми пятнами и старался хоть как-то вплести их в свой непочатый сон.

— Проводные? Ты серьёзно?! — пытаясь скрыть недовольство подарком, впрочем безуспешно, Алексей вопросительно посмотрел на Григория. Тот было сперва сжался критике, но потом расправился, тем более что аргументов в свою защиту у него было предостаточно.
— Конечно проводные! А ты аирподсы что ли ожидал? Нет, я категорически против этой беспроводной тенденции, — зачем-то провёл он пальцем черту по скатерти, задев бокал с соком, отчего тот звякнул о край тарелки, — может, у тебя ещё и пылесос беспроводной?
Алексей усмехнулся, пылесос-то у него был старенький, ещё от первой жены остался: впрочем, также безуспешно, поскольку включал он его только чтобы собрать иголки с опадающей ёлки, то есть не чаще пары раз в год. Но наушники он и правда ожидал другие, поэтому теперь просто вертел коробку в руках, не зная куда её деть.
— День за днём мы теряем связь с прошлым: сперва отрезают пуповину, потом отвязывают верёвочку от грузовика, после и вовсе отпускаешь из рук воздушный шарик, наполненный гелием, — артистично распахнул ладони Григорий, — ботинки без шнурков, улицы без проводов, отношения без обязательств, кальян без табака. Такими темпами мы скоро будем жить в анархии, когда ты не будешь связан ни личным автотранспортом, ни ипотеками, ни офисом, а друзья будут на один день, ты этого хочешь, да?
Алексей опешил от такого напора, его брови залезли под самую челку, превратив эту гримасу в очень комичную.
— Да ладно, ладно, что ты заводишься из-за ерунды! Давай лучше выпьем, — и разлил егермейстер по стопочкам

а тому что на горизонте, со стороны реки начинал чернеть небосклон. До села было ещё километров шесть, поэтому надежда добраться засветло таяла с каждым шагом. Тропинка петляла между больших деревьев, так и норовя увильнуть из-под ног будто приятное сновидение, от которого поутру помнишь только лишь ощущение эмоционального подъема и сладкой неги, которая разбивается о жуткий утренний аромат изо рта и треснувшее зеркало с помятым отражением. Начали появляться августовские звёзды, Илья даже на минуту остановился, выискивая знакомые созвездия: хотя кого он обманывал, знакома была ему лишь большая медведица, а малую за все свои тридцать пять лет он так и не сыскал. Глубоко вздохнув своей никчёмности, он продолжил идти по направлению к селу. Выйдя на широкую грунтовую дорогу, Илья почувствовал, что осталось не так-то уж и далеко, и начал насвистывать простенькую мелодию, всё пытаясь отыскать самую яркую звезду. Это сыграло ему не на руку, а точнее будет сказать на ногу: засмотревшись наверх он не заметил большую коровью лепёшку и всей ногой смачно погрузился в эту вязкую массу. Замер. Делать было уже нечего: сам виноват, ворон нечего было считать, вспомнились наказы из детства. Набрав лопухов у обочины, Илья принялся оттирать свои кроссовки от неожиданной встречи. В памяти отчего-то всплывали такие же, как минувший сегодняшний, солнечные дни, в которые он по пол-лета проводил в деревне катаясь на велосипеде и купаясь на речке.
— Типология коровьих лепёшек очень проста, — в голове отчетливо зазвучал звонкий голос Инги, — если корова идёт, то получаются кизяки, которые к вечеру можно собирать и топить ими печь. А вот если корову оставить на одном месте, то она навалит целый пятикилограммовый торт Прага, и вечером останемся без горячего чая, а кизяком будем называть тебя, Илюша.
Инга громко рассмеялась, повалившись на траву

— А ты знаешь, ты опять мне приснилась, — чуть покраснев, перевёл тему Димми, — будто мы с тобой незнакомы, будто всех этих дней не было, будто мы могли бы пройти мимо друг друга.
Ванесса поставила сторис на палец, остановив Димми в нелепой гримасе: глаза полуприкрыты, а нижняя челюсть чуть размазана, в этом моменте он напоминал неблагополучных подростков из видео про спайсы. Оглядевшись, что вокруг никого нет, она сняла палец молчания.
— Я не помню деталей, не помню обстановку, помню только лишь твоё смеющееся незнакомым мне шуткам лицо. И я подумал тогда, во сне, что как было бы здорово познакомиться с этой девушкой, что с ней меня ждёт огромное, интересное и наполненное будущее, — Димми шмыгнул носом и тяжело глотнул: судя по всему, ком подступал к его горлу, — и вот в реальности я одно время приценивался к незнакомым девушкам и прокручивал в голове какие-то возможные развития наших никогда не сбудущихся отношений, но во сне-то всё наоборот, поэтому у меня начали прокручиваться флешбеки из настоящего прошлого, все радостные и тяжелые моменты, наши дети, собаки, работы, отпуска, семейные праздники.
И ты знаешь, несмотря на то, что мне очень, очень тебя сейчас взаправду не хватает, я прошёл мимо, не поверив что так может быть. Представляешь, я не поверил в реальность.

Из-за большого дымящегося от долгой дороги грузовика выскочила маршрутка и лихо подрулила прямо к Илье. Забравшись внутрь, он вдохнул перегретый печкой воздух в салоне: отчётливо ощущалось южное происхождение водителя. Пассажиры сидели плотными кучками, женщина ещё вдобавок поставила объёмные сумки неясного наполнения в самый проход, поэтому пробираться на свободное сиденье пришлось извиняясь и проталкиваясь, словно раскрывшийся попкорн сквозь своих менее торопливых сородичей. Маршрутка снова лихо перестроилась, и Илье пришлось схватиться за потолок, но ввиду отсутствия хоть чего-то жестко зафиксированного в салоне он завалился на пенсионера в толстенных очках, будто наполненных непролитыми за всю жизнь слёзами, а затем и ещё дальше: на двух девчонок, уставившихся в телефоны около окна. Покраснев несоразмерно причинённому неудобству, Илья добрался-таки до самого дальнего угла, заковырялся в карманах и насобирал мелочи, которую отправил по рукам обратно к началу маршрутки.
Ехать было долго, а телефон как назло сел: поэтому ничего не оставалось, как уставиться в окно, избегая взглядов остальных краткосрочных путешественников. Окно изнутри было подёрнуто инеем, Илья сковырнул его ногтем: но снаружи был неприступный слой дорожной грязи, который изнутри салона было никак не преодолеть. Сгорбившись, он уставился на свои ноги: ботинки были уже изрядно поношены, и с них начинал оттаивать забившийся в подошву снег, пополняя и без того довольно обширное море, которое колыхал прибой, управляемый безымянным южным водителем.
Взявшись за шнурок ещё не отогретыми после мороза пальцами, Илья стал пытаться засунуть его в отверстие на ботинке, но пальцы слушались плохо и аглет всячески избегал этого отверстия. Чертыхнувшись, Илья скрючился ещё сильнее, рука зацепила провод от наушников, они выскочили из ушей и упали в хлюпающий под ногами серый океан.
— Да чтоб тебя, — разозлился он даже не тому, что теперь не сможет слушать музыку: телефон-то все равно сел, а наушники были барьером от возможной навязчивости ненужных попутчиков, а тому что

Бездомный Филипп бредёт меж людей, попасть все не может никак он в метро. Само пространство его отторгает и нет единения с массой людей. Турникеты на входе не разевают свои чёрные губы, он бьётся о них, как ложка с кашей о рот капризного ребёнка. И дело не в том, что он плохо одет или смрад источает нещадно: ботинки начищены, лицо не позорно, по брюкам струится шелковый блеск. Машина стоит дорогая, с Романом-водителем, который и сам-то в метро не спускался со школы. Да и дома у Филиппа нет неспроста: он всё в разъездах да по встречам. Аэропорты, гостиницы, рестораны — вот его настоящий дом. Так почему же так тянет в метро, что он забыл в этой сумрачной толчее — непонятно.

У эскалаторов в будке, что меньше собачьей, сидит Арина и ей невдомёк, что судьба-то её оббивает пороги сей крепости враз недоступной. И выйти на улицу, час дела оставить — она нет, не может. Ну как же они без неё: не выберутся из подземья монотонные бедолаги. На Полежаевской уж погасили огни, Арина закрыла метро на два оборота ключа: чтоб всякая шушера да бездомные не пробрались в её хрупкий мир.

— Ира, Ира! Куда ты пропала, зайчонок?! А я тебя так люблю, так страдаю! Платок от Hermes, надушенный Prada — куда он исчез, мне без него не дышать.

Пару часов назад в каморке за сценой юная акробатка залезла в гримёрку и игриво всё примеряет:
— Вот я как пава, ну сказка, прям диво! — надев боа танцовщиц, завертелась она пред собой, напомажены губы.
— Какая прелесть, мадам, этот вечер не ангажирован? — продолжала она, раскидав свои кудри по шубке, в которой пришёл конферанс.
— А это что за чудная шляпка? — схватила цилиндр она, натянув поля по самые брови. И на пол цилиндр тут же упал, ни следа от неё не оставил.

Началось представленье, людей полный зал, сладкая вата и смех. В гримерке набилась толпа: все воюют за зеркала и румяна. Вот уже и клоун натягивает парик, прикрывая залысину. Вот-вот всем на сцену. А где-то в углу молодой фокусник все пытается вытащить из цилиндра хотя бы платок, не говоря уж о зайце. И плачет.

залитый солнцем луг, с некошеной ещё травой. Ветер колыхал её большими глубокими волнами, изредка приобнажая массивные муравейники, раскиданные то тут, то там. Глеб остановился, не глядя спустил ногу на землю и тут же вздёрнул её обратно на педаль: внизу оказалась лужа. Ухмыльнувшись своей неосмотрительности, он поехал дальше: слишком уж припекало на открытой солнцу поляне.
Заехав в тенёк, он спешился и прислонил велосипед к дереву.
— Интересно, сегодня не опоздает? — спросил Глеб сам себя, посмотрев на часы. До встречи оставалось ещё двадцать минут, поэтому он решил спуститься вниз, к реке.
Схватившись рукой за массивный куст полыни, он осторожно соскользнул по обрыву вниз и уселся на корточки. Сквозь воду было видно мальков, стайкой замерших в течении. Духота поля отступила, и можно было наконец нормально дышать. Глеб разулся и опустил босые ноги на дно. Порывшись в кармане, он достал изрядно помятую папиросу, которую утром сумел незаметно стащить у отца: ему казалось, что запах табака делает его мужественнее. Дым заструился по водной глади, как он услышал какой то шум сверху: кто-то, по всей видимости, прибежал со стороны деревни.
— Глеб, Глеб! Горим!
Моментально выбросив с легким шипением папиросу в воду, он вскочил, засунув в рот случайную листву, чтобы сбить едкий аромат, и вылез обратно наверх:
— Да ладно тебе, что там?
— Горчилиных дом горит, — тяжело дыша выстрелил Ванька, — уже и на наш перекидывается, айда обратно!
Посадив Ваньку на раму, Глеб что есть сил закрутил педали: тревога и неподдельный страх смешались в нём, как ни старался отбросить он самые страшные мысли. Педали едко врезались в босые ноги: обувь он впопыхах оставил на берегу.
Вот уже за холмом появилась деревня; над ней вздымался чёрный столб дыма.
— Твою же мать,

И Слава засунул в неё сперва палец, затем чуть ослабил нитки и влез ещё глубже: вся кисть целиком оказалась внутри. Так прохладно и безмятежно было внутри, что Слава отложил телефон на окно и запустил вторую руку в тот же карман. Теперь обе кисти погружены в дырку, и останавливаться было поздно. Изогнувшись, он просунул руки чуть глубже и нащупал что-то большое, за что можно зацепиться. Судя по позвякиванию, это был его велосипед, который он потерял во втором классе. Ухватившись за него, Слава подтянул себя вперёд и сполз со скамейки на пол, улёгшись бочком. Теперь самое сложное: засунуть голову, ну а раз голова пройдёт, то и всё пройдёт. По миллиметру, плавным покачиванием плечами, он расширял отверстие всё больше и больше, пока наконец не сумел втиснуть макушку в щель между локтями. Далее он начал забуриваться головой, и через каких-то пятнадцать минут голова была внутри.
Раскрыв глаза, Слава увидел невообразимую гору монеток, фантиков и всякой мелочи, пропадавшей все эти годы. Внутри пахло давно позабытым ароматом резиновых карлсонов и манной кашей. А вот и велосипед, два телефона, десяток наушников и три кошелька. О локоть потерлась кошка, которая, как он думал, сбежала из дома десять лет назад. Метрах в пяти, скрытое во мраке, что-то зашевелилось. Тень начала приближаться, лица было не разобрать, но по походке Слава узнал этот силуэт. Он попытался было побежать навстречу и обнять его, совсем позабыв, что всё его тело было ещё снаружи: поэтому он жёстко ударился коленкой о угол холодильника, и всю ногу пронзило будто электрическим разрядом.

— Как же мало, неприлично мало времени остаётся! — заметался по пятачку перед дверьми Николай.
— Мужчина, успокойтесь, поезд скоро отправится, сказали же, — начала успокаивать его какая-то женщина в расписанном огурцами пуховике и будто бы монгольской меховой шапке, — ну куда вы так спешите, у вас что, поезд уходит?
— Поезда никакого нет, конечно, — повернулся к ней Николай, — хотя паровозик из Ромашкино это напоминает.
— Вы что, ландыши на опушке спешите понюхать? — подключился к разговору молодой паренёк с лёгкой ухмылкой.
— Да как вы не поймёте: мы ничего не успеем! У нас не получится ничего из запланированного!
— Да времени вагон!
— Ага, как и нас здесь с вами, застрявшими в электричке под Мытищами, — Николай осмотрелся, насчитав порядка восьмидесяти пяти человек, — каждую минуту в этом вагоне сгорает полтора часа нашего совместного времени! А у нас ведь его и так совсем нет! Вот что бы вы делали, часто спрашивают, если бы узнали, что у вас остался последний месяц на Земле?
— Ой, да ясное дело: послал бы всё к херам, — засмеялся парнишка.
— А теперь считаем: ночью пытаемся выспаться, утром сборы на автопилоте, бытовые процедуры и монотонная дорога. Днём работа с полным погружением в неё, вечером вторая работа, чтобы чувствовать себя успешным, предночные часы на близких, и вот мы снова пытаемся выспаться. Выходные — апатия и восстановление, вал бытовых дел, ненужностей и обязательств. Выходит, что на самого себя, на то, что нам действительно важно и интересно, остаётся по пять минут в день. И то, если не забьём. И разложив на этот последний месяц отрезки в 5 минут получаем что 30 дней по 24 часа по 12 отрезков равно 8640 отрезков. Возвращаем это в обычные дни: делим на 365, выходит 23 года и семь месяцев жизни, забитой совершенно не тем.
В вагоне повисло молчание, и он тронулся.

Колбаса варёная, срок истекает через три дня, произведена в апреле прошлого года. Как сейчас помню тот день, мы были с тобой у реки, набухали почки сирени, а ты мне рассказывал про какие-то схемы. Беру.
Батон нарезной, свежий, в чуть запотевшем пакете. Упакован двенадцать часов кряду, брать его не имеет смысла. Кладу обратно.
Кукуруза в банке, ноябрь семнадцатого, двадцать шестое число. Что же было тогда? Нет, не помню, надо свериться с инстаграмом: нашла! Ничего не происходило, болела.
Быть может, вино? Оно-то уж точно может вечность храниться.
Лиза бредёт меж полками с батареями вин, но ни одно пока не даёт ей согреться.
Седьмое шестого две тысячи первого? Нет, мы ещё не были даже знакомы, да и стоит дороже чем мой телефон.
В тележке щенком перекатывается колбаса, бьётся о банку сардин, произведённых в тот день, когда поняла, что она любит. Ужин воспоминаний все никак не соберётся.
На соседнем ряду старики выбирают продукты по дате: нельзя же есть то, что по сроку может их пережить, потому все столпились у полки с просрочкой.
Кассир пробивает покупки одну за другой: вот пробила первое прикосновение, за сто восемнадцать рублей. Робкое, за плечо. Вот то самое совместное фото, скрытое под паштетом, на котором мы счастливы, а ты с безалкогольным после тусовки.
По привычке предлагает акционный товар — овсянка, тарелки да банка тушенки.
— Алло, гараж, вы брать-то будете? За вами уж пять человек.
А Лиза всё крутит в руках эту банку тушёнки и думает: неужели нашла.

и медленно выдохнул. Затем резкий вдох, и снова супер-замедленный выдох.
Выйдя на поле, Роппи дождался свистка и молнией пронёсся по площадке, перехватив сходу мяч из-под руки у восемнадцатого номера, высоко подпрыгнул и отправил его точно в корзину.
Свисток. Новый резкий вдох.
— А эта техника и правда работает! — выкрикнул он, сам того не заметив. Только подумать: заработать три очка на одном выдохе! Голова слегка кружилась: то ли от переизбытка кислорода, то ли от волнения.
После игры, немного выпив в баре, Роппи пристал к Стю:
— Смотри, дыхание определяет скорость жизни. Вдох — это то, с какой скоростью ты принимаешь мир, а выдох — это твоя скорость. В обычной жизни мы даже не задумываемся над этим циклом, и поэтому находимся в сбалансированном состоянии. Но поменяв соотношение вдоха и выдоха ты получаешь контроль над ситуацией, как в Max Payne, режим замедления пуль, помнишь? Мне эту технологию рассказала одна

а ты знаешь, я бы хотел-таки переехать. Схватить тебя в охапку, отбросить все сомнения, рискнуть — и переехать. Каждый раз, бывая в этом городе: то проездом, то целенаправленно, я представляю каково это было бы тут жить. Причём жить именно с тобой. Я представляю как мы оставим все наши передряги в прошлом городе, откажемся от обязательств, друзей и работ: и пусть это выглядит бегством, мне не стыдно. Но этот город так опостылел. Мы цепляемся в нем за новые места и новых друзей, в попытке перебить приторность и пустоту. Каждый день одни и те же дороги, пересадки и лица. Каждую неделю одинаковые выходные, перетянутые работой и каждый месяц одинаковые надежды на будущее. И пусть новый город нам так же надоест: но я буду знать, что мы с тобою готовы срывать старый пластырь, не жалея волос и порой даже кожи. И будем бродить, открывая новые грани себя, узнавая на что мы вместе способны, когда приходится начинать всё с нуля. И изучать каждый раз не только новые улицы, но и новые закоулки друг друга, утыкаясь в плечо, впитывая родной запах, знакомый с столь редких по-честному долгих объятий. Поехали, лишь намекни что готова

Вчера ехали на машине долго-долго, невероятно долго. И видел много машин, машин чужих, не твоих, непохожих. И все или очень медленные, плетутся еле-еле, и обгоняешь их не жалея, либо изредка встречаются безумцы, несущиеся совсем уж быстро. А с тобой на одной скорости никто и не едет. Все, кто с тобой — они тут, в этой машине, в этом кусочке пространства, на расстоянии прикосновения. И в жизни так же: твои единомышленники, твои люди, твои близкие они движутся с тобой на одной скорости. И из-за этого иногда создаётся ощущение, что их совсем мало, что они пропадают, уходят. Особенно, когда дорога разводит нас на +-5 минут: мы вроде и близко, а вроде и пропали из зоны видимости. И как не забыть нам друг друга, запомнить объятья, слова, обещания? Собраться всем снова за тихим столом и смотреть друг на друга и долго молчать. И не отпускать — ну хотя бы до завтра. И помнить, что мы всё же вместе, хоть иногда и далёки

Ну вот позвонишь ты. Ну скажет он: «Привет». Ты в ответ такая же: «Привет». Затем неловкая пауза, будто ждёте чего-то оба. Ну для проформы можно спросить ещё: «Как дела?» Он ответит: «Нормально», возьмёт секундную паузу перед этим, словно взвешивая что именно сказать. Хотя некрасиво на подобные вопросы давать никакие другие ответы, тем более спустя три года. Не ожидаешь получить ответ: «Без тебя невыносимо», хотя собственно ради этого ты и звонишь. А ничего поделать с этим ты и не смогла бы. Так что добавляешь: «И у меня нормально». Вторая неловкая пауза. И из неё чаще всего не выбраться: вы либо скатываетесь в обсуждение общих знакомых, либо задаётся робкий вопрос: «Может встретимся, поболтаем?», хотя о чем болтать, если вы и так молчите. Ну да, согласна, при встрече можно выпить, а это развязывает язык. Но не для того ты звонила, чтобы выпить: ты и так пьёшь чаще чем высыпаешься. «Ну ладно, пока» — закончишь ты разговор, он произнесёт «Пока», и тут самая главная третья неловкая пауза. Самая долгая и самая тревожная: будто кто-то должен что-то сказать, что вы и так оба знаете, но оба боитесь произнести. И он первый повесит трубку, а ты останешься смотреть в погаснувший телефон с мыслью: «Всё же зря я позвонила». И между тобой сейчас и тобой потом нет никакой разницы, кроме трёх нарастающих неловких пауз.

Нет такого человека на всём белом свете, кто вынес бы со мной больше пятнадцати минут. И нет, я не бомжую, не юродивый и не сталинист. Я просто невыносимый. Невыносимый, как ёлка до марта, как Жириновский в сауне, как мусор на ночь. И почему я до сих пор тут, у вас? Я очень удивлён как вы все за меня держитесь: люди! Ау, вы свободны, расходитесь! Ничего смешного или интересного от меня не бывает. Я просто завёлся у вас словно моль в платяном шкафу, будто чайный гриб на подоконнике, как слово «Который» в лексиконе. На каждую мысль приходится выстраивать Троянскую колонну, иначе меня не понять: привожу по три примера, рассчитанных на разную аудиторию. Это как светофор для машин, пешеходов и велосипедистов; как Степашка, Хрюша и Филя; как третий номер телефона, который нужен для того, чтобы на него никто не звонил.
Определённо, пятнадцать минут максимум: я даже засыпаю быстрее, лишь бы наедине с собой не остаться. Вечером зеркала сниму.