— Устал. Я так устал, что для того, чтобы не признаваться самому себе в этом, чтобы не упасть, не сдаться, не сломиться, не подать виду — набираю ещё больше. Уже и в руки не влезает, и сердце разрывает, трещу по морщинам да всё мне мало. — Иван подвинулся поближе и взял её за руку, — а вечером падаю навзничь убитый, чтобы с утра вновь гореть, пылать, скрывая за яркостью вспышек свою обессиленность. Так хочу прилечь тебе на колени, закрыть глаза и никуда не бежать. И долго-долго так лежать.
— Ну так ложись, дурашка! — рассмеялась Саша и положила его к себе на колени, тихонько поглаживая по голове: мужчина моментально уснул, а она продолжила читать книгу.
Утром широким жестом Иван раскрыл шторы, впустив дневной свет в комнату. Солнце ещё не успело подняться высоко, морозная дымка подёрнула горизонт. В ней кружились снежные искорки, поднимаясь снизу вверх: ветер будто пытался повернуть вчерашний снегопад вспять. Поблескивая на солнце, они уже не напоминали снег, сейчас эти снежинки становились не то сахарной пудрой, которой посыпают пончики на катке, не то облаком муки, поднимающимся при хлёстком броске теста на стол.
— Хорошо-то как! — Иван расправил руки и сладко потянулся. От вчерашней усталости не осталось и следа: впереди был целый свободный выходной, на который он специально ничего не запланировал. Обернувшись в комнату, Иван присел на край кровати и неторопливо стал разглядывать те части тела, что выглядывали из-под одеяла: гладкая коленка, приоткрытое плечо и макушка. Они казались ему такими своими, такими родными, совсем не верилось, что когда-то он мог быть с ними незнаком, и что кто-то другой мог их считать своими