Пётр Щедровицкий | SMD. Страница 14

«Зиновьев и Щедровицкий: чему нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?» 65 Итак у «человека» есть «сознание» и оно или, в более сложном случае, отношение между «действованием» на «верстаке» и содержанием «табло сознания», является источником «рефлексии». Эта способность позволяет отдельному человеку как включаться в сложные системы совместно-распределённой деятельности в качестве одного из её «материальных» элементов, так и превращать отдельные организованности и даже системы деятельности в «объекты» своего целенаправленного действия=изменения. В этом, втором (из четырех) блоке рассуждения Георгий Петрович Щедровицкий часто ссылается на известные работы Льюиса Мамфорда, посвящённые феномену магамашинной организации социальных и, ́уже, производственных систем. «Когда, – говорит Георгий Петрович, – я разделяю и противопоставляю друг дpугу машинное функциониpование [систем деятельности] с одной стороны, и действия — с другой стороны, то я задаю не две разные действительности, а две разные проекции или два аспекта [социальной организации]. Это как орёл и решка в одной монетке». С одной стороны, «люди суть материал [стиральных] машин, созданных и присвоенных другими людьми», а с другой стороны, «это суть люди, наделённые потенцией к деятельности и осуществляющие действия. Эти люди в свою очередь могут создавать и присваивать себе другие машины, состоящие из людей». Иначе: тот же человек, которого «мы наделили способностью превращать социальные структуры в объект своих действий, одновременно выступает в качестве «кусочка материала», включенного в другие системы деятельности, захваченного и используемого ими… Можно сказать, что представленный таким образом «человек» используется на верстаке другой деятельности в качестве объекта, которым манипулируют». Таким обpазом, мы получили возможность хаpактеpизовать всякого индивида в двух планах и по двум параметрам: какие системы деятельности он сам образует и в каких системах деятельности он используется как материал или позволяет себя использовать как материал. Более того: «Человек, образующий из других людей машину [мегамашину по Мамфорду], тем не менее и несмотря на то, что он создает именно машину, всегда рассчитывает на то, что люди будут не просто машинно функционировать, но и что они будут действовать. Без этого предположения его проекты были бы несостоятельны, а его машины не работали бы. Те мегамашины, о которых я всё время говорю, функционируют именно потому, что люди, входящие в них, действуют». И наоборот: многие, если не большинство действий людей построены таким образом, что по внешней форме они кажутся «функционированием внутри исходной системы [деятельности], но при этом они всегда преследуют совершенно иные цели и имеют [для самого актора] другой смысл…». Если мы поняли эту двойственность любого человеческого действия, то надо признать, что она «является важнейшим моментом в любом социальном взаимодействии…» и «образует основу того, что обычно называют политикой». Все люди, по нашему предположению, будут действовать и строить подобные системы. А между «актами» (действования) и «ареалами жизнедеятельности» (в одно фрагменте лекций 1969 года ГП называет их «полями»), создаваемыми ими, «будут возникать сложнейшие взаимодействия и взаимопеpеплетения». Сущность «человека» состоит в том, что он «постоянно создаёт сложные неоднородные системы, подключая к своей деятельности машины, разные элементы неживой природы, создаёт знаки и машины из знаков, превращает в объекты (вещи и машины) других людей, создаёт из людей сложнейшие машины, которые себе присваивает», и т. д. и т. п. Одновременно «человек» может «подключаться к разным машинам, становясь их элементом и существуя некоторое время как их элемент; он делает это не только по принуждению других, но и по собственной охоте, увеличивая таким путем свою собственную мощность». При этом человек всегда остаётся «микрокосмосом». Он «несёт в себе весь космос» и «является системой, в принципе независимой от всех других систем, им создаваемых». Продолжение следует

Мы должны изобpажать «человека», с одной стоpоны, как матеpиал систем [деятельности], а с дpугой стоpоны — как «систему более обшиpную, нежели исходная система, и pефлективно охватившую ее». В этой ситуации «этот «кусочек матеpиала» может оказаться системой или элементом, упpавляющим исходной системой, а также, может быть, и системой куда более обшиpной, чем исходная». В этом месте в лекциях ГП говорит, что не помнит «названия пьесы, в котоpой pазыгpывается та же тема: великий дpaмaтypг и философ, пpоданный в pабство, упpавляет деятельностью хозяина и всей его семьи». Другими словами, люди «могут pефлектиpовать по поводу системы, в котоpую они входят, ее отдельных фpагментов или ее окpужения, и, на основе этого, они могут обpазовать систему куда более сложную, нежели они сами или даже превращать всю систему деятельности, в котоpую они были включены в матеpиал [в другом фрагменте ГП говорит «в объект»] своих целенаправленных действий». «Будет ли создана такая система или нет», и какую именно позицию займёт конкретный человек, зависит «каждый pаз от внутpенней позиции [этого] человека, т. е. от плана его сознания и от его отношения к окpужающему миpу». «Главным элементом здесь оказывается сознание». В другой лекции Г.П. Щедровицкий излагает эту проблематику несколько иначе. Сначала он напоминает слушателям, что во введённых ранее [в предшествующей лекции] схемах, изображающих структуру «актов деятельности» входит, с одной стороны, «веpстак», на котором разворачиваются операции [по преобразованию «исходного материала» в «результат/продукт»], а с другой стороны, «табло сознания». Самым важным моментом действия являются «отношения между «веpстаком» и «табло»: «мы, - говорит ГП, - должны понимать, что именно «табло», т. е. план сознания, задает гpаницы «веpстака», а вместе с тем и гpаницы того, что мы называем «актом деятельности». «Это значит, что в качестве исходного отношения мы пpинимаем соответствие между «веpстаком» и тем, что пpедставлено на «табло». Но очень часто между «веpстаком» и «табло», наобоpот, существует pасхождение. Это не исключает того, что «табло» по-пpежнему опpеделяет гpаницы «веpстака» и гpаницы деятельности, но опpеделяет пpи несоответствии изобpажения на «табло» тому, что есть на «веpстаке». Поэтому пpиходится пpиводить в соответствие либо «веpстак» обpазу на «табло», либо же обpаз на «табло» тому, что есть на веpстаке. Такие стpуктуpы, заданные в числе пpочего отношением между «веpстаком» и обpазом на «табло», обpазуют монады деятельности, вступающие в отношение и взаимодействие дpуг с дpугом». После похвал в адрес Лейбница, Георгий Петрович продолжает: «Эти монады, могут pассматpиваться либо как схемы отдельных актов деятельности, либо же как схемы аpеала (ов) человеческой деятельности. Человек «выступает как носитель опpеделенного «табло» и как созидатель или актуализатоp опpеделенных отношений между «табло» и «веpстаком». Кpоме того, человек выступает как потенция к подобным актам деятельности». Думаю, что множить цитаты, раскрывающие данный пункт, дальше не имеет смысла. Продолжение следует

«Зиновьев и Щедровицкий: чему нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?» 64 В лекциях Г.П.Щедровицкого второй половины 60-х годов четвёртый уровень конкретизации «социологической» теории - уровень рефлексивности деятельности и социальных процессов - изложен достаточно синкретично. Сами представления о «рефлексии» как механизме развития деятельности еще не развёрнуты в достаточной степени. Эта линия будет намечена только в докладах начала 70-х годов. Описание процессов институционализации «рефлексии» фактически отсутствуют. Последовательного введения СМД-представлений о «человеке» в этих текстах вы также не найдёте. В силу этого я лишь коротко намечу четыре основных группы тезисов, которые можно обнаружить в рассматриваемых текстах в достаточно определённой форме - если не в теоретическом, то по крайней мере в артикулированном ценностном плане. Прежде всего, Георгий Петрович в явном виде приписывает отдельному эмпирическому индивидууму способность «сознания» и, по сопричастности к сознанию - способность к «рефлексии». «Отдельные люди, - говорит он, - должны рассматриваться как полные системы в силу того, что они обладают сознанием, а сознание запечатлевает в себе (или отобpажает) ту или иную [но всегда более «широкую» чем сам человек] социальную стpуктуpу». Можно сказать, что «сознание выступает как особая матеpия, на котоpой начинают существовать, благодаpя механизмам отpажения, опpеделенные социальные стpуктуpы». Это означает, что «даже в тех случаях, когда [человек] отpывается от социальной системы, он сохpаняет и несет в себе ее стpуктуpу, он остается социальным человеком». Если же мы рассматриваем «человека», «абстpагиpуясь от этих особенностей его сознания, то он может выступать только как матеpиал социальной системы наpяду с пpедметами пpиpоды, машинами, знаками» и т. п. В этом «заключена самая стpашная, жестокая пpавда нашей социальной жизни». В силу того, что «деятельность пpедполагает pефлексию и основывается на ней» [этот тезис вводится догматически], мы можем говоpить, что «люди представляют собой организованности деятельности с pефлексией». И именно «pефлексия как недеятельное или полу-деятельное начало будет влиять как на способ существования [человека], так и на опpеделенные хаpактеpистические моменты самой деятельности».

Дальнейший анализ проблематики управления разворачивается в трех плоскостях или уровнях. Во-первых, речь идет о реконструкции многообразных связей управления на уровне различных организованностей деятельности. С этой точки зрения, деятельность (мыследеятельность) как бы пронизана связями управления и организации Во-вторых, речь идет о постоянном объискусствлении этих связей и отношений в формах соответствующей целенаправленной деятельности (мышления). Как я уже писал выше, деятельность (МД) начинает трактоваться как естественно-искусственное образование. Отсюда в дальнейшем появляется схема «переноса опыта» [шага развития]. И, наконец, в-третьих, в линии анализа процессов и структур деятельности постоянно присутствует и сохраняется индивидуально-персоналистическая проблематика, призванная описать, говоря сегодняшним языком, процессы и условия «занятия управленческой позиции». При этом своеобразным коллективным бессознательным кружка остается интерес к возможности занимать подобную позицию без опоры на формализованные социальные роли или места. Итак, на четвёртом уровне конкретизации мы должны ввести функцию «рефлексии» - понимаемую с одной стороны, как свойство деятельности, а с другой стороны, как характеристику и, в пределе, способность отдельного «человека». Продолжение следует

«Зиновьев и Щедровицкий: чему нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?» 63 В официальной биографии В. Лефевра вообще не упоминается его членство в ММК и длительный [более чем 20-летний] период его взаимодействия с Г.П. Щедровицким. По факту Владимир Александрович познакомился с ГП еще в старших классах школы, где последний работал в качестве преподавателя логики и по совместительству вынужден был выступать в качестве «тьютора» у часто нарушавшего дисциплину подростка. После возвращения из армии Лефевр стал постоянным членом ММК. Он же привёл в ММК Олега Генисаретского (который в тот момент был еще студентом). Как я уже отметил вчера, именно Лефевра и Генисаретского [а отнюдь не Зиновьева] следует рассматривать как со-авторов базовых социологических идей Московского методологического кружка. Вклад Лефевра в формирование оригинальной теории деятельности, на мой взгляд, был связан с четырьмя основными идеями. Во-первых, взяв за основу методологическую схему двойного знания, он перевел ее содержание в действительность теории деятельности и представил различие и связь «объектного» и «формального» плана знания в виде различения «внешней позиции» исследователя и позиции заимствованной у изучаемого деятеля. Во-вторых, он графически дополнил кружки, которыми до этого момента в работах кружка обозначались люди, туловищем и руками, придав им тем самым значительно более богатое содержание и семиотическую жизнь. В-третьих, он ввел в схемы актов деятельности «табло», изображающее план сознания индивида и позволяющее рисовать на нем образ объектов деятельности или смысл знаний. И, наконец, в-четвертых, он задал определенную аксиоматику рефлексивного отношения и стал изображать его (их) в схемах ассимиляции целого элементом, что отчетливо видно в его тезисах в «белом сборнике». В дальнейшем, видоизменяя смысл понятий «плацдарма» и «планшета» [использовавшихся в начале 60-х годов], в ходе дискуссий между Щедровицким и Лефевром в 1965-м было введено противопоставление «табло» и «верстака». Эти представления способствовали не только осознанию статуса знаковых образований внутри «деятельности» (иначе — нежели только в мышлении), но и переходу к более широкой трактовке отношений «рефлексии» как отношений «управления». Обсуждая отношения между характеристиками рефлексии и возможными способами изображения ее в модели, Георгий Петрович противопоставил схеме поглощения целого элементом (схеме и логике Лефевра) - схему внешней ассимиляции одной деятельности другой. Это противопоставление имело одним из своих источников социологические исследования детских игр, о которых мы подробно писали ваше. Другими словами, к 1965 году в ММК формируются две версии (трактовки) управления. Одну из них олицетворяет В. Лефевр. Она сфокусирована на проблематике сознания и индивидуальной деятельности. Вторую развивает Георгий Петрович. Она, прежде всего, рассматривает отношения кооперации в деятельности, а саму «рефлексию» трактует как отношение между различными актами и ситуациями деятельности в системах кооперации. И Лефевр и Щедровицкий говорят о «рефлексивном управлении». Но один раз это представление используется для описания отдельного человека, а другой раз - организационно-технических отношений между двумя деятельностями (на базе схемы ОТС - оргтехнической системы). Можно сказать, что прямая (ГП) и инверсивная (ВА) логика взаимно дополняют друг друга, обеспечивая больший «реализм» вводимых представлений об управлении.

Во-первых, на конкретном эмпирическом материале были продемонстрированы такие акты деятельности, в которых соединялись (как механически, так и органически) фрагменты или «осколки» из многих других разнотипных актов деятельности и в результате получались сложные неоднородные системы – отсюда линия поиска типологии кооперативных связей и устойчивых единиц кооперации. Во-вторых, на конкретном эмпирическом материале была показана принципиальная зависимость деятельности и её структуры от того, осуществляется ли она одним или несколькими индивидами. Возникла необходимость фиксировать это в специальных изображениях; таким образом, кружок подошел вплотную к проблеме индивидной морфологии деятельности и зависимости «сборки» нормативно-функциональных структур от этой морфологии. В-третьих, связи охвата одних структур другими были перенесены внутрь одного акта деятельности и даже спроецированы на одну индивидную морфологию. Следующий шаг развития основного корпуса «социологических» идей ММК, связанных с идеей рефлексии, разворачивался в спорах Георгия Петровича Щедровицкого и Владимира Александровича Лефевра. Продолжение следует

«Зиновьев и Щедровицкий: чему нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?» 62 Как я уже писал выше, на предшествующем этапе (в начале 60-х годов) одним из главных предметов исследования в Московском методологическом кружке стал отдельный акт деятельности (рассматриваемый в тот период преимущественно безлично). Задача состояла в том, чтобы охватить анализом и изобразить в схеме как можно большее число входящих в него элементов (организованностей) и связей между ними. Здесь проявлялось своего рода стремление в полноте и целостности. Параллельно с этим, как отмечает Георгий Петрович в тезисах по истории кружка написанных в 1978 году, начал меняться смысл проблемы кооперации: если раньше главным была связь единиц «объектных» (от исходного материала к результату/продукту) и знаковых преобразований, то теперь главным становится связь актов деятельности, представляемых в соответствующих блок-схемах. Стимул к такому дрейфу представлений, а вместе с тем к изменению смысла проблемы кооперации давали, во-первых, попытки построить методические план-карты для организации совместной работы, а во-вторых (и я акцентирую именно этот момент), исследования ситуаций обучения и взаимодействия учителя с учениками, которые именно в этот период проводились особенно интенсивно. Рассматривая строение актов деятельности в ситуациях обучения и эмпирически имея дело с зависимостями структуры актов от того, осуществлялась ли она одним или несколькими индивидами, исследователи столкнулись с двумя проблемами. С одной стороны, действия учеников и используемые ими средства очень часто (а фактически всегда) не образовывали целостной деятельности (а значит, при определённом угле зрения вообще не могли интерпретироваться как полноценная деятельность) и могли осуществляться (и тем более давать необходимый продукт) только в том случае, если они дополнялись действиями и средствами учителя. С другой стороны, деятельность учителя не только дополняла деятельность ученика теми или иными элементами, но и (в том числе для реально эффективного дополнения) как бы «охватывала» её и делала своим «объектом». Выяснилось также, что и сам ученик на втором этапе (т.е. для полноценного овладения деятельностью) должен подобным же образом «охватить» свою деятельность на первом этапе, и только таким образом он может что-то усвоить. Это отношение в деятельности, независимо от того, кто его осуществлял – учитель или ученик, первоначально получило характеристику «рефлексивного». В тот же период (а точнее – в 1963 году) О. Генисаретский начал делать цикл докладов, посвящённый истории формирования представлений Н. Винера об управлении под общим названием «Злоключения кибернетики». Обсуждения в ходе названных докладов оказало влияние на формирование специфических представлений об «управлении» в ММК (о чём я уже бегло упоминал в предшествующих комментариях). В ходе этих обсуждений Олег Игоревич использовал для анализа истории становления кибернетики идею «охвата одной деятельности другой». При этом неожиданно большое значение приобрёл вопрос о совпадении в одной личности Винера нескольких «типов» мышления и деятельности, характерных для разных специалистов. И хотя в самом факте подобного «наложения» связи кооперации как таковые исчезали и не могли стать предметом специального анализа, однако именно феномен многих разных специализаций (и подразумеваемых за ними типов деятельности) в одном лице дал толчок к развитию темы в нескольких совершенно разных направлениях.

«Зиновьев и Щедровицкий: чему нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?» 61 В предшествующих тридцати [!] комментариях я попытался восстановить по отдельным фрагментам тот чертёж социологической теории, который во второй половине 60-х годов пунктирно наметил Георгий Петрович Щедровицкий. Здесь ещё раз надо отметить, что Г.П. Щедровицкий не завершил работу по систематическому описанию «СМД-социологии» в едином тексте. Поэтому я взял на себя смелость реконструировать некую последовательность шагов по «восхождению от абстрактного к конкретному» и отнести отдельные фрагменты его методологических и социологических размышлений к трём основным уровням рассуждения. Напомню, что мы двигались от полагания наиболее абстрактных процессов воспроизводства деятельности (первый уровень) и ключевых разрывов в этих процессах к описанию первичных механизмов о=естествления и об=искусствления, конституирующих появление нескольких специфических сфер деятельности (второй уровень). Так были введены представления о сферах «производства», «потребления», «культуры» (культуро-техники) и «обучения». И, наконец, на третьем шаге конкретизации мы перешли к «прорисовке» отношений «руководства» и «управления», которые складываются «поверх» и «между» названными сферами деятельности за счет специфических опо=средующих и опо=средствующих функций «клуба». Используя ряд малоизвестных рукописей ГП, мы в общих чертах описали функции и устройство сферы «клуба», в котором в «эфире межличностных отношений и взаимоотношений», конфликтов и дискуссий обсуждаются и строятся новые нормы. Мы отметили, что новые «нормы» начинают оказывать управляющие воздействия на процессы, развертывающиеся как в сфере производства, так и в других сферах. Мы также обратили внимание на то, как в сфере «клуба» (в том числе за счёт влияния других сфер) на отдельных людях аккумулируются «личные знаки». И, наконец, мы описали как функция руководства, появляющаяся первоначально в сфере клуба, институционализируется в производственной сфере в формах «институтов» и проектов организационных структур — специализированных функциональных мест и приписанных этому месту связей руководства и управления. В 1968 году в докладе «Человеческая деятельность и предметный мир» для описания сложности названных процессов и связей между ними ГП использует следующую метафору. «Здесь можно воспользоваться образом муравейника. Ведь муравейник – это не что иное, как оформление материала хвойных игл движением и структурами жизни муравьиного «общества». Собственно, так муравьи и получают свой муравейник. Они движутся и по дороге оставляют строительный материал. Это всегда следы их движений. Но поскольку они уже сложились, они же становятся условиями их движений. Получившиеся каналы и ходы однозначным образом определяют, как потом будут двигаться муравьи. Таким образом, муравейник – это структура движений, отпечатавшаяся в определенном материале. Знаки в человеческом обществе являются таким же материалом (наряду с другими элементами), в них отпечатаны ходы движений человеческой деятельности. Поэтому мы можем рассматривать либо сами движения, либо же знаковые системы, которые получились в результате этих движений и запечатлели их в себе. Другими словами, анализируя строение знаковых систем, мы можем таким путём опосредованно анализировать саму деятельность». В этой «точке» я хочу выделить содержательные основания для перехода на следующий, четвёртый уровень конкретизации «социологии» Г.П. Щедровицкого. Для этого нам придётся вернуться на полшага назад — к истории формирования и развёртывания деятельностных представлений в Московском методологическом кружке. Продолжение следует

С того момента, как клубные взаимоотношения и вместе с тем «доверие со стороны конкретных личностей» и определённого сообщества в целом институционализировано, «отношения «руководства» и «управления» меняют свой характер. Когда индивид попадает из сферы клубных взаимоотношений [личных и личностных] на институционализированное место, снимающее эти отношения, он начинает осуществлять их совершенно иначе, ориентируясь уже не на клубные взаимоотношения, а на систему мест и формальные связи между ними». «Это, – подчеркивает Георгий Петрович, – самая интересная двойственность, которая существует в мире социальных отношений». Итак, социальная структура приобрела новый элемент и новый вид. Социум породил новый слой своей структуры. Взаимоотношения людей в пространстве клуба частично превратились в связи между местами в производственной системе. Но как только это произошло, встаёт новая задача: «как теперь ограничить связи руководства и управления в ходе производственных процессов от избыточного влияния личных взаимоотношений, грозящих разрушить продуктивную деятельность»? Как отделить деятельность, «направленную на сами «места», от личных воздействий, направленных на людей, их занимающих?». Ведь по идее управляющему месту в сфере производства даётся право руководить только протеканием деятельности, средствами, процедурами — то есть «местом», а не людьми! Теперь представьте себе, что осуществляя деятельность руководства и управления человек, занимающий соответствующее место, выходит за границы того, что задано этими связями между местами. Или другой человек перестаёт выполнять требования места, нарушая тем самым ход производственных процессов. На примере детского общества мы видели, что как только возникает конфликт, появляются основания для нового уровня взаимоотношений между людьми (которые опять будут иметь клубный характер). На этом уровне «абстракции» (третьем в нашем ряду) взаимоотношения в клубе могут возникнуть и возникают лишь в той мере, в какой у разных людей имеются разные замыслы и разные проекты будущего. Абстрактно это дает шанс на разделение двух типов процессов: «функционирования» и «развития» систем деятельности. Продолжение следует

«Зиновьев и Щедровицкий: чему нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?» 60 Сегодня 60-й (шестидесятый) комментарий к сопоставлению «социологий» и социально-практических установок Алекандра Зиновьева и Георгия Петровича Щедровицкого. За последние несколько дней ряд читателей написали мне: «очень сложно», «ничего не понятно», «перечитывали про «производство» и «клуб» пять раз», «потеряли нить рассуждения», «с Зиновьевым все было «понятно», а у Щедровицкого все запутано» и т.д. Сочувствую! Помочь ничем не могу. Попробую ещё раз прокомментировать один из аспектов введённого несколько дней назад различения двух типов «руководства»/«управления». Как мы уже отметили, усложнение сфер «производства» и «клуба» разворачиваются параллельно. Сама фокусировка активности конкретного сообщества на том или ином типе базового производства часто носит вынужденный характер. Она определена характером среды обитания данного сообщества и доступных ресурсов. Однако, не менее часто, многие решения принимаются политическим образом, на основе дискуссий и референдумов, которые развёртываются в сфере «клуба». Разрывы в производственных системах (прежде всего в сфере «хозяйства») возникают постоянно и влияют на перестройку требований к отдельным «местам» в этих системах и структурам «мест» в целом. Индивиды вынуждены выходить из сферы формализованных систем и институтов в сферу «клуба». В этом пространстве между людьми разыгрываются свободные личные взаимоотношения, направленные на выработку новых норм, обсуждение «проектов» и сценариев будущего. «Клуб» берёт на себя функции «руководства» и «управления» производственными процессами. Но это только одна из тенденций. Есть и другая. Георгий Петрович Щедровицкий выдвигает предположение, что «в какой то момент работа по перестройке мест начинает происходить не только через систему клубов с происходящими там свободными дискуссиями и референдумами, а через особый функциональный блок внутри самой производственной системы». Другими словами, то, что раньше происходило в формах коммуникации и коллективного решения свободно объединившихся людей, теперь начинает передаваться некоторому «институту». «Руководство» и «управление» теперь будет осуществляться в форме особого производственного процесса. Если в сфере клуба это разыгрывалось как результат взаимоотношений между людьми и конкуренции «проектов" будущего, то во втором случае «это будет происходить как функционирование специального руководящего или управляющего «места» в самой производственной системе. Часть взаимоотношений между людьми, возникающих и реализующихся в сфере клуба, начинает замещаться формализованными отношениями организации, управления и руководства». В «клубе» руководство и управление реализовались прежде всего в форме столкновения отдельных личностей и «свободных» групп. В «производстве» оно приобретает вид функционирования специально созданного «места» и системы его устойчивых связей с другими «местами». Однако, по мнению ГП, «самым интересным является тот факт, что отношения руководства и управления между «местами», возникшие как результат формализации взаимоотношений между людьми в клубе, долгое время, а может быть и всегда, сохраняют печать этих [то есть «клубных»] взаимоотношений. Это легко объяснить, в силу того, что конкретный человек, выдвигаемый на функциональное место руководителя и управляющего в производственных системах, продолжает нести на себе «печать» личных и личностных взаимоотношений, разыгрывающихся в сфере клуба». Ведь в конечном счёте ему доверяют осуществление каких-то целевых и ценностных установок — то есть клубных функций.

«Создавая особое изображение объектов окружающего мира, изображение, в котором выявляются скрытые, до того не видимые стороны и свойства этих объектов, художник помогает потребителям увидеть то, что они не могли увидеть раньше, и заставляет их видеть таким образом, каким видит он сам. Таким образом, через произведение искусств он формирует особое отношение к окружающему, создавая его». Это — особенность второй идеологической функции произведения искусства. «Поскольку произведение искусства выступает как выражение отношений и позиций художника к окружающему, а вместе с тем – таким изображением объектов окружающего, какими они предстают для художника, оно является знаком особой личностной социальной позиции. Благодаря этому произведение искусства становится формой выражения личностной позиции всей группы людей, которых оно консолидирует, и их личным знаком». В этом находит выражение третья идеологическая функция. Названные функции как бы «аккумулируются в данном произведении, выражаются через его знаковую форму, преломляются в её особенностях,…задают меру его ценности как произведения искусства. Новое произведение искусства противопоставляется всем прошлым произведениям, как носителям других идеологических функций, как знакам других социальных групп и других отношений». Отношение данного произведения искусства к другим в историческом ряду становится формой выражения различий в отношении к окружающему миру. Продолжение следует

«Зиновьев и Щедровицкий: чему нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?» 59 В 1965 году во Всероссийском научно-исследовательском институте технической эстетики (ВНИИТЭ) была создана лаборатория общетеоретических проблем (отдела теории и методов художественного конструирования). Первоначально лабораторию возглавил К. М. Кантор, а в 1968 на короткий период (вплоть до увольнения) руководство перешло к Г. П. Щедровицкому. В самой лаборатории работала довольно представительная группа «младометодологов». Напомню, что сам институт (ВНИИТЭ) и семь специализированных конструкторских бюро были созданы в 1962 году в соответствии с постановлением Совета Министров СССР «Об улучшении качества продукции машиностроения и товаров культурно-бытового назначения путём внедрения методов художественного конструирования». В начале 90-х голов Вячеслав Леонидович Глазычев написал короткую заметку о тех работах, которые вёл Щедровицкий со товарищи во ВНИИТЭ во второй половине 60-х годов. В ней в частности говорится: «Как ни странно, почти четверть века спустя публикуемые тексты не вызывают досады. Немногое практически изменилось внутри отечественного дизайна, всё ещё пытающегося стать профессией, в пока ещё мало подвижных экономических и организационных обстоятельствах… Достаточно строгая в себе внутренняя логика текстов со всей ясностью отразила главную черту своего времени: тогдашнему автору было вполне очевидно, что между «советским дизайном» … и дизайном западным сохранялось принципиальное различие в условиях рождения. Без рыночной экономики говорить о рождении дизайна — напрасное дело…. По причинам, нисколько от авторов независящим, иной возможности, кроме как апеллировать к «просвещённому управлению», не существовало. Четверть века были потеряны — не для авторов и их коллег, мы все находили себе довольно тем для теоретической работы — потеряны для экономики, для культуры, для не состоявшегося дизайна…». В период между 1964 и 1971 годами ГП вёл большой спектр методологических, теоретических и практико-ориентированных работ, посвященных проблематике «предметного мира», «дизайна», проектирования, анализа социально-семиотических функций «искусства» и, шире — сферы «потребления». Написав по этому поводу пару десятков страниц, я пришёл к выводу, что они уведут нас далеко в сторону от основной линии рассуждения и решил в итоге (в продолжение предшествующего комментария) сослаться только на одну работу. Речь идет о коротких тезисах Георгия Петровича Щедровицкого «О методе исследования социальных функций произведения искусства» (1966). В этих тезисах он выделяет семь функций «произведения искусства»: изображения, выражения, художественную функцию, первую, вторую и третью идеологические функции и, наконец, технологическую или техническую функцию. Процитируем те моменты, которые значимы для понимания процессов формирования гетерархии личных знаков. «Выражая в произведении искусства своё отношение к каким-либо явлениям и процессам окружающего мира, художник делает это произведение знаком или формой выражения этого отношения. Тем самым он устанавливает связь между собой и всеми другими людьми, имеющими подобное же отношение к окружающему миру. Выявляя свое отношение и создавая для него предметную форму, он делает его фактом социальной жизни. При этом он выражает и опредмечивает не только своё отношение, но и отношение всех других, чувствующих и мыслящих так же, как он. Предметное выражение этого отношения создает [особый объект], к которому могут относиться другие люди, и тем самым – средства для консолидации и объединения их друг с другом в противопоставлении к окружающему». Это — суть первой идеологической функции.

Во всех случаях «становление» сферы клуба со своим специфическим миром личных взаимоотношений между людьми, со своими особыми знаковыми системами и институтом личностных позиций приводит к тому, что «именно в неё перемещается центр тяжести и решающее звено всей сознательной социальной жизни людей». Этот процесс во многом носит «естественный» характер, «так как производственных структур много, нередко они вообще никак не связаны друг с другом, в каждой из них могут быть поставлены только частные и преходящие цели, достигаемые в самые короткие сроки, а «клуб» как эфир, из которого всё происходит и в который всё затем возвращается назад, наоборот, остаётся единым и непрерывным, объемлющим все и всякие социальные проявления. Уже благодаря одному этому он становится тем, что объединяет производственные структуры и делает общество единым целостным образованием». Но, кроме того, к «клубу» переходит функция управления всем социальным целым. «Этот момент, – говорит Георгий Петрович, – заставляет нас существенно изменить схемы развертывания моделей социального целого. Если в исходных пунктах генетического анализа «клуб» выделялся нами из производственных структур и на основе их, а процесс оформления его рассматривался как происходящий под определяющим влиянием производства, то на следующих этапах генетической дедукции мы вынуждены вводить уже целый ряд иных, дополнительных механизмов и структур, учитывающих обратные влияния клуба на производство и на социум в целом, в частности — связи управления, идущие от него ко всем другим элементам общества». Здесь в пространстве «клубных» взаимоотношений складывается «политическая деятельность» людей. От её течения и результатов зависит будущее социума. Вступая во взаимоотношения друг с другом по самым различным вопросам жизни, люди вырабатывают общие позиции и общие отношения к самым разнообразным явлениям, объединяются в группы, сетевые структуры и классы – на основе близких способов понимания и мышления. В пространстве «клуба» складываются два типа организаций: формализованные и неформализованные. К формализованным можно отнести землячества, профессиональные объединения и союзы, современные партии и т.п. К неформализованным — идейные течения разного рода: художественные, научные, философские, технические и т. п. Как мы уже сказали, как формальная, так и неформальная организация клуба обеспечивается особыми знаковыми системами. Одну из этих систем образует «мировоззрение». «Оно описывает и изображает прошлое, настоящее и будущее человеческого общества и окружающей его среды; отделяет то, что «возможно» от невозможного, оценивает различные явления социальной жизни как добро и зло, задаёт идеалы и формулирует цели человеческой деятельности. Мировоззрение может существовать в различных формах — мифа, религии, научной картины. Научным мировоззрение становится сравнительно поздно, вместе с тем оно само образует одну из генетических составляющих науки, а именно — её онтологической картины. Мировоззрение является тем основанием, к которому апеллируют люди, когда между ними возникают конфликты: одних оно объединяет, других, напротив, разъединяет и противопоставляет друг другу». Одновременно мировоззрение определяет те проекты и программы деятельности, вокруг которых складываются сетевые сообщества и политические партии. Другой знаковой системой, организующей клуб, является «искусство». Продолжение следует

«Зиновьев и Щедровицкий: чему нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?» 58 Вчера мы дали грубое описание развёртывания связей и отношений между сферами «производства» и «клуба». Еще раз подчеркнём, что описанный процесс передаёт лишь «общую идею» которая связывает появление новых типов знаковых систем со сферой «клуба». «Проводя это рассуждение, – подчеркивает Георгий Петрович, – мы на первом шаге не рассматривали те изменения, которые происходили в «других сферах социума, в частности — (1) в сфере «потребления-быта», (2) в сфере подготовки/обучения и (3) в самой сфере «культуры» [культуротехники]. Мы фокусировали рассмотрение на клубных взаимоотношениях «в предположении, что они учитывают и отражают лишь те зависимости между людьми и те положения их, которые складываются в системе производства». «На деле же все названные сферы социальной жизни… теснейшим образом связаны и взаимодействуют друг с другом. Различия в положении людей в производстве, как правило, обусловливают различие их положений в сфере потребления и быта; наоборот, накопления в сфере потребления создают условия для занятия определенного места в системе производства. Усложнение и дифференциация производственных деятельностей, а соответственно и дифференциация мест в производственных структурах, с одной стороны, предъявляет определенные требования к культурным нормам, на которые должен ориентироваться индивид, а с другой – даёт [ему] право на более высокое и специализированное образование. Наоборот – специальное обучение индивидов даёт им право претендовать на занятия определенных мест в системе производства. Таким образом, реально, каждая из разнообразных сфер социальной жизни делает свой вклад в игру клубных взаимоотношений, каждая даёт те или иные основания для организации их и, соответственно, накладывает свою печать на характер личных знаков людей. Влияния этих сфер взаимодействуют и переплетаются друг с другом. Но, как бы они не сплетались и как бы не зависели друг от друга, обусловленные ими системы личных знаков, в принципе дискретны и достаточно чётко отличаются друг от друга: каждая из сфер имеет свою особую форму знакового выражения». Поэтому в обществе, по мере дифференциации сфер социальной жизни, непрерывно растёт число независимых друг от друга систем личных знаков. Каждая из них оформляется в свою особую парадигматическую систему «ценностей». Когда же начинается процесс распределения людей по «местам» конкретных производственных структур, то прежде всего развёртываются конкуренция между различными системами «личных знаков». «В большинстве случаев приходится принимать во внимание сразу несколько систем такого рода и соотносить их друг с другом. Трудности сопоставления и уравнивания, возникающие на этом «рынке» человеческих ценностей, приводят к постоянным попыткам свести их все к одной абсолютной системе, найти единую меру для всех качеств «положения» и состояния человека в социуме и фиксирующих их личных знаков. Бессмысленная с теоретической точки зрения эта задача всё же находит видимость своего решения: в буржуазном обществе — в виде «товарной меры личности» и выражающей её «роскоши», при бюрократической системе — в виде единого «табеля рангов» и присвоения всем без исключения членам общества унифицированных знаков различия».

в исходных пунктах «между отдельными знаками, указывающими на то или иное «место» их владельца в определенной производственной структуре, нет никаких связей и отношений. В идеальном случае можно предполагать, что между «местами» производственной структуры и личными знаками существует одно=однозначное соответствие, позволяющее каждому владельцу знака занять и «удержать» это место. Но этими изолированными соответствиями всё и исчерпывается: «как связи между знаками, так и их относительная ценность устанавливаются опосредованно – благодаря привязке каждого отдельного знака к структуре производственного процесса и формализованной производственной группы». Но когда собираются «свободные» люди, «вышедшие» из многих различных производственных структур (и соответствующих групп), то «разместить их по иному числу новых производственных структур, сохраняя относительную важность и ценность их прежних положений, уже невозможно». Для этого нужен набор личных знаков, которые были бы связаны между собой особыми отношениями безотносительно к структуре той или иной единичной производственной деятельности. «Такая система личных знаков начинает формироваться на основе других свойств предметов деятельности. Как продукты производства и предметы потребления, все они имеют определенные материальные качества и с этой стороны свою определенную ценность. Мерой её может служить, в частности, количество этих предметов или важность их с точки зрения потребления. В отношении к этой мере все названные предметы образуют одну систему, которую мы можем называть «материальной». В соответствии с этим и все люди, как владельцы этих предметов, оказываются подключенными к одной системе. Можно предположить, что первоначально такая система «строится на предельно простых основаниях: это – относительное «больше-меньше», самая простая система противопоставлений. Подобная «материальная» система становится формальной семиотической системой ценностей, когда её основание начинают использовать в качестве принципа для распределения людей по «местам» конкретных производственных структур». Таким образом, на первых шагах «личные знаки» конкретных людей «оцениваются относительно общей системы и получают, таким образом, свои «значения»; отношение «больше-меньше» между этими значениями «служит основанием для распределения людей по местам производственной структуры, имеющим свою собственную ценность с точки зрения производственных зависимостей (или по каким-либо другим параметрам)». Напомним, что все составляющие производственных структур (вещи, люди, деятельности, отношения и связи), закреплены в процессах трансляции в виде «норм». С развитием общества нормы начинают специально регулироваться с помощью семиотических средств более высоких уровней и получают, таким образом, самостоятельное движение, не зависящее непосредственно от изменения и развития производственных структур. Возникает борьба норм. «Таким образом, - завершает эту часть рассуждения ГП, - связь между сферами производства и культуры как бы перевёртывается: из зависимой сферы «культура» становится управляющей». Продолжение следует

«Зиновьев и Щедровицкий: чему нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?» 57 В исходном пункте своего рассуждения Георгий Петрович Щедровицкий вводит «клуб» как пространство «свободных» действий и времени людей, «их ничегонеделанья». Естественно, что на первых порах (в силу сложности и ресурсоёмкости производственной деятельности) оно занимает относительно мало времени в жизни человека. На этих этапах «клуб» никак не организован и не структурирован. Поэтому люди в своих действиях «могут быть совершенно свободными; и этой свободе нет границ». Поэтому именно здесь, в сфере «клуба», а совсем не в сфере производства, они выступают, в собственном смысле этого слова, «как аристотелевские «политические животные», как «личности» (в оппозиции к «индивидным» формам существования в сфере «производства»). Благодаря своей свободе люди могут вступать в сфере «клуба» в разнообразные взаимоотношения. «Здесь, таким образом, начинает разыгрываться новая форма жизни людей, новая форма их общения. Предметом её становится буквально всё в социуме: структуры производственной деятельности, распределение «мест» в ней, зависимость сферы потребления от сферы производства, право на «образование» и т. д. и т. п.». «Свобода клубной деятельности при принятых нами абстракциях не допускает никаких ограничений. Поэтому основания для разрешения конфликтов, возникающих во взаимоотношениях, могут быть лишь самыми случайными и произвольными. Но эта произвольность разрешения конфликтов в таком простом и непосредственном виде может привести только к одному – к анархии и разрушению воспроизводства, в частности – к разрыву связей и нарушению трансляции производственных зависимостей между «людьми» и «местами», о которых мы говорили выше». «Чтобы преодолеть эти разрывы и восстановить трансляцию норм, задающих производственные зависимости, должны появиться новые [особые] средства связи. Ими становятся «личные знаки» разного рода». «В исходных пунктах материал для личных знаков дают любые предметы производственной деятельности, присвоенные индивидами и не попадающие непосредственно в сферу потребления. Как элементы, принадлежащие первоначально производственным структурам и [в этом плане] чужеродные для клуба, эти предметы отмечают и выражают связь индивидов с производством. Сначала – чисто материальную: продукты указывают на характер уже произведенных в прошлом деятельностей, орудия и материал – на возможность вновь выполнить деятельность определенного рода. Но, вместе с тем эти предметы указывают и на те «места» в конкретных производственных структурах, на которых они были получены и применялись». «Но все знаки такого рода срабатывают и обеспечивают связь индивидов с «местами» производства лишь в том случае, если сами производственные структуры и человеческие коллективы остаются неизменными. При достаточно большом числе и разнообразии производственных структур точное восстановление предшествующих деятельностей и человеческих групп просто невозможно. Здесь всегда возникают новые структуры и новые группы, но при этом должна сохраняться относительная важность и значимость положений людей. И для этого нужны личные знаки, организованные уже по другими принципам». Действительно,

«При таком отношении между сферами производственной и непроизводственной деятельности в социуме, «места» в производственных структурах не отделяются от самих людей, не получают своего самостоятельного фиксированного существования, а люди в социуме постоянно остаются лишь «индивидами», т. е. элементами производственных структур, «винтиками» производственной машины. Однако такое положение не может продолжаться долго, особенно в развивающихся социальных системах. Непрерывно увеличивающееся разнообразие производственных деятельностей, необходимость в этих условиях прикреплять одного и того же человека к разным структурам, [наряду с другими факторами] приводят при определенных состояниях социального целого к отделению «мест» от самих людей, а вместе с тем – к частичному или полному освобождению людей от непосредственных зависимостей, складывающихся в производственных структурах. Подобное разделение «мест» и людей завершает, с одной стороны, обособление и оформление «клуба» как особой сферы социального бытия, а с другой стороны, – появление в обществе особых институтов «мест» или «положений»». Продолжение следует

«Зиновьев и Щедровицкий: чему нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?» 56 Как теперь включить результаты социологических исследований детских игр и детского общества в линию «восхождения» от абстрактных схем воспроизводства деятельности и трансляции культуры к более конкретным этажам социологической теории? На прошлом шаге (на втором уровне конкретизации) мы указали на два механизма, обеспечивающих процессы воспроизводства. С одной стороны, речь шла о процессах трансляции культуры и поддерживающих их культуро-техниках. С другой стороны — о процессах подготовки и обучения. Эти механизмы, по мнению Георгия Петровича Щедровицкого, «не исчерпывают тех процессов, которые приводят к формированию социального целого». Ключевым (замыкающим) механизмом является «становление и обособление внутри социума сферы «клуба». При этом существование «клуба» в социальной онтологии Щедровицкого противопоставлено систематической деятельности, направленной на «производство» тех или иных результатов/«продуктов». Далее нам придётся практически полностью воспроизвести малоизвестный текст ГП, посвящённый описанию этого механизма. «Уже в мало-мальски развитых структурах производственной деятельности люди неизбежно получают разное положение: различие занятых ими «мест» связано с различием выполняемых частей деятельности. Некоторые люди в силу занятого ими [функционального] места – с одной стороны, начинают руководить и управлять деятельностью других людей, а с другой стороны, становятся для внешнего окружения «представителями целого». Этот аспект на примере «детского общества» я подробно описал вчера. «Благодаря этому в производственных структурах появляются зависимости между людьми». Строго говоря, продолжает Георгий Петрович, «это – зависимости не между людьми, а между частями деятельности и уже через них – между «местами», которые занимают конкретные люди», выполняющие эти части деятельности. Но, шутит ГП, «места» как таковые – мистическая сущность». Они приобретают реальное самостоятельное существование сравнительно поздно в процессах усложнения форм социальной организации и «благодаря созданию системы социальных средств», о которой мы поговорим позже. Поэтому «в исходных пунктах зависимости между разными частями деятельности и местами по необходимости выступают как зависимости между самими людьми». Как и всякая организованность производственных процессов, «зависимости между индивидами должны воспроизводиться, следовательно, транслироваться. Когда та или иная частная производственная деятельность прекращается, структура, которую она задавала, распадается на [отдельные составляющие]. Люди, которые продолжают жить в «социуме» либо включаются в новые производственные структуры, либо попадают в особую сферу – непроизводственного существования. Последнюю можно уподобить «эфиру» или «среде», в которой появляются, существуют и умирают производственные структуры». Прекращение производственной деятельности и, тем более, разрушение производственных структур «автоматически уничтожает все зависимости между частями деятельности, а следовательно, и между «местами» людей. Но, так как эти зависимости выступают в форме зависимостей между самими людьми, а люди, прекращая производственную деятельность, просто переходят в «непроизводственную» сферу, то и зависимости между ними сначала сохраняются в этой новой сфере, а затем, при восстановлении новых производственных структур, просто переносятся назад в сферу производства».