Обложка канала

Эллиниcтика. Страница 9

596 @hellenistics
Открыть

Забытые страницы истории классической древности, сиречь Древней Греции и Рима.

  • Эллиниcтика

    Учитывая всё сказанное, нельзя не согласиться с Зайцевым, что «именно греки создали науку как специфическую форму систематизированного знания, характеризующуюся гипотетико-дедуктивным методом, единственным … дающим нам знание законов природы». По А.И., «великие умы Возрождения сознательно опирались на первоосновы научного метода, заложенные греками. Коперник преодолел Птолемея, опираясь на его методы и на идеи Аристарха Самосского, Галилей опирался на работы Архимеда», а также Филопона. Вудс тоже пишет, что «Коперник во многом воспроизводил традиционные астрономические представления своего времени, основанные по преимуществу на трудах Аристотеля и, в первую очередь, на работах Птолемея». Из этого следует, собственно, что претензия некоторых, будто это не греки, но средневековые дебилы христиане дали начало науке, не имеют отношения к реальности. Для истории науки Средневековья как будто бы и не было вовсе, изыскания этого времени никого в Новое время не заинтересовали, наука, вернувшись благодаря Возрождению, продолжилась с того самого момента, когда мир, который изобрёл бодрость, сморило в сон, как у всех прочих. Надо сказать, что эта бессмысленность, никчёмность «навозных веков» настолько вопиюща и очевидна, что кое-кого заставляет даже полагать, будто этого тысячелетия просто не было. С этим я, конечно, не соглашусь, но при этом отмечу, что очень важно понимать, чем вызвана пресловутая фоменковщина, а именно ошеломляющим осознанием того, НАСКОЛЬКО же Античность превосходила то, что наступило после неё. Этот культурный шок, как следствие, пытались исцелить, объяснив историю мира иначе, так, чтобы в ней не было места великому сну. Верным, в общем и целом, оказывается классический взгляд, который рисовал Средневековье бесполезной пропастью, разорвавшей континуум европейской цивилизации надвое, заполнив лакуну варварством и азиатчиной. Потуги же апологетов перевернуть реальность с ног на голову, самую жалкую ничтожность из всех изобразить лучшим временем в истории, неизменно выглядят невероятно нелепо, они могут произвести впечатление только на совсем неискушённых людей. Ещё пару веков назад даже разговора на тему «мракобесной Античности», не ведавшей науки, вовсе не могло бы состояться, ибо такого человека сочли бы за сумасшедшего, за опасного больного. Сейчас уже забылось, что античная наука совсем ещё недавно считалась и была не просто важной частью науки современной, но частью преимущественной, основной, наилучшей, вполне актуальной, ничуть не устаревшей: как пишет Жмудь, она «оставалась современной, по крайней мере, до конца ХVIII в.». В то время, например, историк медицины или математики легко мог ограничить свой труд одними только древними авторами, ибо ничего из того, что возникло в его время, им и в подмётки не годилось, нимало не продолжало науку вперёд. Так, Ле Клерк (1696) закончил свой труд на Галене, и только потом, под градом критики, добавил крохотный очерк современного ему врачевания; спустя век у Акермана (1792) из 33 глав Античности было посвящено 26, ещё 3 — арабам, 3 — салернской школе и только одна рассматривала «возрождение медицины Галена и Гиппократа в Европе». Таким образом, не вызывает сомнений, что научное наследие Средневековья можно оценить лишь как пренебрежимо малое, а разговоры о достижениях этой эпохи в соответствующем отношении абсурдны в наивысшей степени. Новоевропейцам удалось догнать Античность лишь века два-три назад, а отнюдь не в Средние века. Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 29/35

  • Эллиниcтика

    Ладно, ладно, убедили! скажут тут некоторые: наука, похоже, у греков и правда была... Впрочем, добавят они, создана она уж точно не Фалесом, но явно появилась много позднее, ведь милетская школа оперировала скорее «натурфилософией», поскольку в те времена будто бы не было ещё полноценного разделения философии и науки. Это, однако, популярное заблуждение, которая ни в какие времена не было правдой; греки, как пишет Жмудь, «даже на самой ранней стадии были далеки от „архаического синкретизма“ … Уже в книге Анаксимандра видно движение мысли от космогонии к космологии и астрономической системе ... (и далее) к происхождению животных и человека. Две части поэмы Парменида отнюдь не случайно отделяют его метафизическое учение о бытии от космологических, физических и биологических воззрений … У Эмпедокла религиозные и натурфилософские доктрины излагаются в двух разных сочинениях, а многочисленные труды Демокрита по различным отраслям знания демонстрируют далеко зашедший процесс дифференциации». В общем, уже первые философы хорошо понимали, где у них рассуждения в духе «как может быть, как мне хотелось, чтобы было», а где «как, скорее всего, и правда есть». Собственно говоря, указывает Л.Я., точные науки и не смогли бы развиваться, если бы к ним относились, как к философии, ибо они предполагают совсем иной метод, дедуктивный, слабо и мало применимый в философии; там же, где методы не отличались, науки не возникло, как это вышло с античной астрофизикой. Впрочем, беда эта сопутствует ей и сейчас, зачастую предлагая как раз философию взамен науки, то есть слабопроверяемые теории, в которых много рассуждений, но мало доказательств, такие, как множественность миров и Большой Взрыв. Не только древние, как оказывается, двигаются «от мифа к логосу», но и поныне секуляризируют, выдают за вполне научные представления такие, в которые верили ещё стоики или Аристотель. ⬅️⬆️ Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 28/35 ⤴️

  • Эллиниcтика

    Кроме прочего, древних попрекают ещё тем, что они будто бы отрицали историческое развитие, жили, по словам М. Элиаде, «в страхе истории», полагая время сугубо циклическим «вечным возвращением», и только христианская мысль смогла утвердить идею времени, которое становится и, тем самым, допускает само понятие прогресса... Однако, как мы уже видели, грекам были известны оба типа времени, которые они без труда совмещали, и, более того, их дуализм, баланс был ключевым для греческого мировоззрения. Представление о прогрессе также не являлось секретом для древних, как установил Л. Эдельштейн (1967). Его доводы, конечно критиковались, но лишь потому, что наивно ожидали увидеть у греков не обычный оптимизм, но понятие идеологию прогрессивизма современного толка; её у греков, естественно, не было, поскольку в виде подобной догмы оно появилась только в XVIII-XIX вв. Эта безумная, противоречащая очевидному убеждённость, что «всё изменяется к лучшему в этом лучшем из миров», происходит поступательное и неотвратимое улучшение всех сфер жизни, грекам, действительно, нимало не была свойственна, но вовсе не потому, что они были недалёки, а как раз по обратной причине. Поэтому вслед за Жмудём назовём оптимизм греков не «ограниченным», но «реалистичным». Сохранилось немало примеров того, как древние отмечали, сколь преумножились знания, i.e. произошёл научный прогресс, да и трудно понять, как народ, будто бы не имевший представления о прогрессе, смог создать историю науки, аналогов которой в принципе не существовало в Средневековье, несмотря на подчёркнутое тогда наличия представления о движении времени. Впрочем, ещё греки считали, что у научного познания может быть конец, что возможно открыть всё возможное, достичь конечной цели, абсолютной актуальности, или τέλος («телос»). Так, Аристотель верил, что философия скоро завершится, а Евдем полагал геометрию уже достигшей совершенства. Жмудь пишет, что «по мысли большинства авторов, писавших на эту тему, [прогресс] либо уже завершился, либо завершится в следующем поколении». Это не вызывало у древних неприятных ощущений, совсем напротив, они считали это естественным следствием своих стараний и изысканий; по Л.Я., «чем значительнее был прогресс ... тем естественней казалось, что усилия современников, в том числе и их собственные, в скором времени приведут к совершенству, дальше которого ... двигаться уже невозможно». Это была как бы награда; если же процесс познания бесконечен, это в известной степени демотивирует... Так или иначе, с таким отношением уж точно науки быть никакой не может, правильно? Или нет? Хммм... Да нет, конечно: так мыслил, скажем, Декарт (XVII в.), который считал, по Жмудю, что «после открытия его принципов человечество вплотную приблизилось к овладению природой, впереди еще только две-три победы». Думали таким образом и Вольтер с Дидро и Руссо (XVIII в.), а Максу Планку в молодости (кон. XIX в.) посоветовали не заниматься физикой, поскольку «в этой области почти всё уже открыто», причём это была мейнстримная тогда точка зрения. В общем, вера в то, что познавательный ресурс исчерпаем, присутствовала и у новоевропейцев, в времена, когда, как согласны совсем уж все, наука точно существовала, но нимало не мешала оной. ⬅️⬆️ Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 27/35 ⤴️➡️

  • Реклама

  • Эллиниcтика

    Что же, всё понятно: греки создали науку, соединив стремление к соперничеству, к славе и естественное влечение к рациональности. Вроде пока что всё сходится, так? Но постойте... Я уже слышу, как звучат возмущённые голоса опровержения. Мы так много говорим об античной науке, как о чём-то самом собой разумеющемся, и при этом совсем не обмолвились о том, что вовсе даже не все согласны, что у древних она вообще имелась, это мнение совсем не общепринято. Есть и другое, причём вполне расхожее: согласно ему в Античности никакой науки не только не было, но и быть не могло. Оно утверждает, что науку могло создать (и создало) только христианское мышление, тогда как язычеству (или любой другой религии на выбор) будто бы недоставало для этого неких особенностей мышления, тогда как другие ещё и мешали ему, ограничивали. Сторонниками этого мнения по преимуществу вполне ожидаемо оказываются как раз христиане, или, точнее, апологеты этой религии, а также тесно связанной с ней эпохи упадка, известной как Средние века. Поэтому об объективности, конечно же, тут говорить не приходится. Особенно выделить здесь можно некоего Т. Вудса, католика-традиционалиста, связанного с экстремистскими организациями. Он ссылается на мнение монаха-бенедиктрианца С. Яки, от которого и идёт столь популярный в соответствующей среде нарратив, согласно которому нехристианские религии будто бы формируют несовместимое с подлинным познанием мировоззрение, не допускающее исследования природы из-за преклонения перед ней, её сакрализации; им, приводит его слова Вудс, «была чужда идея неизменных законов природы. Считалось, что у вещей есть собственная воля и разум, и эта идея не давала даже возможности помыслить о том, что вещи могут вести себя регулярным, фиксированным образом». Социолог религии Родни Старк и вовсе убеждён, что «предшествовавшие [христианству — Б.] технические новации … нельзя считать наукой и лучше называть практическими сведениями, умениями, премудростями … иди просто знанием». Антиутилитарная установка, презрение греков к применимости, пресловутый принцип схолэ, который, как мы видели, был столь необходим для рождения науки, христианскими апологетами «навозных веков», напротив, древним ставится в упрёк, даже демонизируется. Как утверждается, она будто бы привела к тому, что древние отвергли чувственно-познаваемый мир, вообразив его невозможным или же недостойным для изучения. ⬅️⬆️ Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 24/35 ⤴️➡️

  • Эллиниcтика

    «Согласно преобладающей сейчас точке зрения, Античности не был свойствен практический ... взгляд на знание», пишет Жмудь; его полагали исключительно умозрением, θεωρία («теория»), и «не ждали ничего социально-полезного ни сами ее создатели, ни общество в целом. Теоретические дисциплины … пользовались гораздо большим вниманием, чем прикладные». Проф. и д.ист. Э. Уилсон посвятил немало усилий развенчанию этого пресловутого представления. Он подтверждает: соответствующие идеологи и их последователи действительно уверены, что будто бы лишь «триумф христианства над анимистическим восприятием мира» позволил научной и технической мысли развиться, тогда как древние якобы относились к окружающему миру с таким священным трепетом, что не могли по-настоящему его исследовать и тем более эксплуатировать. Уилсон пишет, что сложилось оно потому, что антиковедов несильно интересовались научно-технический аспектом своей эпохи, они следовали идущему от М. Финли мнению, который заявил, что будто бы в древности практически не прослеживается соответствующее развитие, а потому можно и не тратить времени на изучение этой области. В то же время медиевисты поспешили заявить нечто совсем другое, объявив Средние века «временем беспрецедентного, не имеющего аналогов в предшествующей истории технологического прогресса»; естественно, такое заявление, отмечает Уилсон, заставляло их всячески принижать достижения Античности. Им, как следствие, невыносим до стёртых в пыль от скрежета зубов классический, даже примордиальный новоевропейский нарратив о высокой и прекрасной Античностью, достичь величия которой мы старательно, но без толку жаждали так долго и страстно; когда же мы, наконец, поняли, что все потуги представляют собой карго-культ, мы впали в культурную депрессию, нынешнюю яму постмодернизма. Разделять его они никак не могут, ведь тогда оказывается, что эпоха генезиса и наибольшего расцвета христианства удивительным образом совпадает по времени с эпохой самого жуткого цивилизационного провала, упадом всех сфер жизни, тем самым обрушением из Золотого века во мрачную тьму. Собственно, ничем подобным Средние века, они, конечно, и не считают, вместо этого полагая его уверенным шагом вперёд по сравнению с древностью, которую рисуют упадочной и порочной. К сожалению, в антиковедении сейчас почти повсеместно принято, склонив голову, соглашаться с этим мнением. ⬅️⬆️ Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 25/35 ⤴️➡️

  • Эллиниcтика

    Вот и Суриков ведёт себя вполне конформистски, ничтоже сумняшеся соглашаясь с построениями апологетов «навозных веков»: он также вполне убеждён, что «в работе древнегреческих ученых крайне малое место занимал эксперимент», а «методами ... были наблюдение и логическое умозаключение», что, «наряду с оторванностью от прикладных целей, является важнейшим отличием античной науки от современной», утверждает, будто бы эллины считали природу «вместилищем божественного», и потому якобы не могли следовать завету Ф. Бэкона «пытать» её, чтобы вырвать знания, ибо якобы «относились к ней со священным трепетом». И.Е. уверен, что «для грека природа была именно храмом, а не мастерской», не сомневается, что эллин «уж не стал бы», например, «резать лягушек … просто чтобы узнать, как они устроены». Последняя дилетантская ремарка особенно позорно выглядит написанной в книге про Пифагора, ученики которого Алкмеон и Гиппий, по Халкидию, как раз и известны тем, что проводили первые вскрытия, причём на людях. Против этого факта иногда возражают, поскольку нерв Алкмеон продолжал полагать πόροι («порои»), полым каналом, по которому движется πνεύμα («пневма»), но это возражение очень своеобразно, поскольку считали так вообще все вплоть до Декарта (XVII в.), несмотря на все вскрытия. Впрочем, в любом случае, если не пифагорейская, то практика знаменитых александрийских анатомов III в. Герофила и Эрасистрата, осуществлявших вскрытия с размахом XIX в. доказана прочно и чётко... для всех, кроме г-на Сурикова, по-видимому. Как пишет Жмудь, «читая трактаты Аристотеля о животных, легко убедиться в том, что этот человек, постоянно защищавший идеал βίος θεωρετικός («биос теоретикос»), взрезал своими руками десятки животных, не видя в этом, вероятно, никакого противоречия с провозглашаемым образом жизни». Предпочтительности созерцания деятельности учил и Пифагор, но это никак не помешало его упоминавшимся ученикам копаться во внутренностях людей. Мифологему «мракобесной Античности» он вообще называет «крайне уязвимой для критики». Действительно, масштаб греческого βάναυσος («банаусос»), презрения к практической имплементации, ими несуразно раздут. Подобное болезненное, доведённое до абсурда проявление схолэ, естественно, никак не могло быть универсальным принципом в обществе, ибо таковое бы просто не выжило. Оно не являлось таковым даже среди интеллектуального слоя, и вплоть до как минимум V в., по Жмудю, в Греции «господствующей установкой было ... ожидание полезности знания»; так, Эсхил, к примеру, утверждал, что «умён тот, кто знает полезное, а не тот, кто знает многое», а, скажем, Платон считал, что математика нужна лишь как преддверие диалектики, которая ведёт к воспитанию блага. Совсем откровенно вымученно звучат рассуждения о каких-то там ограничениях, будто бы продуцируемых религией греков вследствие её «анимизма»: в виду явно имеется безнадёжно устаревшая концепция XIX в. упоминавшегося уже Тейлора; актуальная наука, однако, ни одну религию не характеризует такими отсталыми терминами. Далее, Рассел, как уже упоминалось, совсем напротив, считал возможным, что как раз из греческой мифологии наука извлекла веру в естественный закон. В любом случае, если бы что-то мешающее, сковывающее познание и следовало из верований древних (а это не так), то, как уже было доказано, образованные слои греческого общества были экстремально секуляризированы, и их мышление и ментальность лишь минимально зависело от установок, диктуемых верованиями. ⬅️⬆️ Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 25/35 ⤴️

  • Эллиниcтика

    Вот и Сурикову представляется «совершенно несомненным», что «по сравнению с более ранними древними обществами, да даже и по сравнению с более поздними … античное греческое было несоизмеримо, на много порядков более рациональным». И он прав, до подобной степени свободы от влияния верований на жизнь новоевропейцы дошли затем только веку к XVIII, — недаром Рассел называет отношение Гомера к богам «вольтеровской непочтительностью». Суриков заключает «вполне закономерным», «что один и тот же народ … создал гомеровские поэмы и породил первые в истории мировой культуры философские системы». Так и есть, гомерово безбожие было основой, имевшей далекодущие последствия. Уже его же его земляк-иониец Гекатей (VI в.), автор первой известной карты мира, свои сочинения противопоставлял мифологии, которую называл «смехотворными суждениями». Философ Ксенофан (V в.) высмеял традиционную греческую религию, подверг сомнению возможность существования богов, подобных людям; он считал, что это люди приписали богам свои черты, а не наоборот, и если бы кони и быки умели «б писать, точно люди … кони коням бы богов уподобили, образ бычачий дали б бессмертным быки». В классический же период подобное отношение расцвело ещё более буйным цветом. В Афинах времён их Золотого века учёные софисты довели антирелигиозную тенденцию до апофеоза, когда Протагор (V в.) попросту заявил, что богов не существует, и мало кто в кружке интеллектуалов, близком к Периклу, не думал аналогично. Демокрит (V-IV вв.), в конце концов, высказался на эту тему исчерпывающе, заявив, что «некоторые люди, ничего не зная о разрушении смертной природы [человека], терзаемые сознанием дурно прожитой жизни, мучаются в течение [всей] своей жизни, [пребывая] в треволнениях и страхах, и измышляют лживые басни о том, что будет после смерти». Из всего этого следует, собственно, то, что если «мифологическое мышление» всё же, несмотря на наши прежние рассуждения, и существует, то древние греки последний народ, про которых можно сказать, что оно им было присуще. Эта религиозная индифферентность, глубочайшая рациональность, склонность предпочтения веры разуму оставались характерными чертами греков и позднее, во времена эллинизма, считающегося временем упадка, начала конца. Древние даже тогда для всего продолжали требовать доказательств, отказываясь с презрением от довода «просто поверь», что крайне удручало, например, библейских мужей, которые глубоко сокрушались, что в то время как «иудеи требуют чудес», «еллины ищут мудрости». Характерно, что когда заезжий гуру Савл Тарсянин завёл по итогу речи о грядущем воскрешении мёртвых, греки посмеялись над ним и разошлись. Впрочем, скорее всего никакой такой поездки и не было, что, впрочем, ещё более симптоматично: рациональность греков была настолько легендарна, что даже выдумывая эту историю, авторы Библии были вынуждены упомянуть таковую греческую особенность. Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 23/34

  • Эллиниcтика

    ⬅️⬆️ Итак, именно образованность, связанная с письменной культурой, превращает варварское состояние ума в то, что только и можно с полной основательностью именовать «мышлением». Жмудь, отметив этот факт, тут же предлагает «вспомнить о том, что греческая культура перестала быть дописьменной еще в VIII в. до н.э., и по отношению к ней гипотеза об ином типе мышления выглядит до крайности неубедительной и даже парадоксальной». Это, собственно, значит, что ничего «мифологического» не могло быть уже в Гомере с Гесиодом, которые как минимум уже с этого периода были записаны и далее передавались уже на письме. Впрочем, эта логика несколько спорна; в конце концов, и другие литературные памятники, связанные с религией, были в своё время записаны, что никак не мешало связанным с ними верующим мыслить вполне мифологически; для примера можно назвать уже упоминавшихся новоевропейских историков науки, видевших библейских персонажей в истоках науки. Важнее иное, а именно факт, который Зайцев именует «бесспорным»: «еще до появления алфавитной письменности началось ослабление позиций религий в жизни греков … Судя по всему, греческая религия в эпоху, предшествовавшую созданию Илиады, в сравнительно малой степени выполняла функции регулятора поведения людей в общественной и частной жизни». Ещё и поэтому древнегреческое мышление никак не назвать мифологическим: как пишет Л.Я., «мифология отнюдь не была стержнем греческого мировоззрения», «не играла сколько-нибудь определяющей роли в жизни общества и никогда не служила руководством к действию». Религия там, по Зайцеву, «никогда не занимала доминирующего положения в жизни, сравнимого с ролью религии в древнейшем Риме, в древнем Египте, в средневековой Европе или в ранних исламских государствах. В определении норм поведения человека доминировали ориентация на оценку окружающих … или утилитаристский расчет». Религиозные же предписания любого рода для них значили мало. Жмудь утверждает, что «у нас нет оснований считать, что мифологические системы, подобные древнекитайской, которая выполняла функцию всестороннего регулирования поведения индивида и общества ... являются универсально первичными, реликтами древнего прошлого всего человечества». Греки же в этом плане, без сомнения, выделялись в особенности; так, тот же Геродот отмечал, что уже «с дав­них пор … элли­ны отли­ча­лись бо́льшим по срав­не­нию с вар­ва­ра­ми благоразу­ми­ем и сво­бо­дой от глу­пых суе­ве­рий». Очень характерно и то, какое произведение находилось в центре греческой культуры. Так, антиковед П. Мазон считает, что «не было поэмы менее религиозной, чем „Илиада“». Того же мнения д.и.н. И.Е. Суриков, убеждённый, что «мало в мировой литературе книг менее мистических, чем … Илиада»; «эпические поэмы [Гомера] беспрецедентно выделяются в ряду других памятников эпоса различных народов. Они ... отличаются, если можно так выразиться, светским характером». Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 21/34

  • Эллиниcтика

    Гомерово отношение к богам также, пишет А.И., «представляется немыслимым в обществе, где религия является доминирующей формой идеологии». В Илиаде повсеместно встречаются «комические и фривольные сцены с участием богов»; «Гефест и Арес, Афродита и Гермес, сами Зевс и Гера выступают у Гомера в эпизодах, которые могли только позабавить слушателя», пишет А.И. Он упоминает описания того, как «Гера бьет по щекам свою пад­че­ри­цу Арте­ми­ду ... Афро­ди­та пла­чет, жалу­ясь на раны, кото­рые нанес ей смерт­ный ... а ее мать Дио­на уте­ша­ет ее рас­ска­зом о том, что ... гиган­ты ... заса­ди­ли как-то в мед­ную боч­ку само­го бога вой­ны Аре­са, так что он едва не погиб там». Профессора Р. Виппера и вовсе «поражает та легкая, иногда ироническая манера, которую позволяет себе Гомер в обращении с богами … Трудно допустить, чтобы верующие люди могли забавляться такими эпизодами эпоса, как любовь Арея и Афродиты, обнаруженная Гефестом, и последующее публичное осмеяние обманутого мужа, или ссоры Зевса с Герою, или взаимная брань богов». Отношение Гомера к богам он называет «фривольным», предлагает задуматься, что была за религия у людей, «которые так любили играть фигурами небожителей, которые сделали себе как бы спорт из потехи над богами». Випперу «приходит в голову мысль, что Гомер есть начало отрицания личных божественных сил, что его ирония, его игра с образами богов происходит от его крайне скептического отношения к верованиям современников». Она и правда, кажется, справедлива. Аудитории гомеровского рассказа о Трое явно был чужд религиозный пиетет. Они не особенно боялись богов, почитали их вовсе не безоговорочно, а самым слабым из них готовы были даже бросить вызов в бою и победить, да ещё и унизив — так поступил герой Диомед с Аресом и Афродитой. Впрочем, с Аполлоном он связываться уже не осмелился, всё-таки некоторых богов бояться ещё стоит. Гомер также старательно избегает фантастических мотивов; всё самое волшебное в Одиссее мы узнаём только по рассказу самого героя, таким образом, возможно, сталкиваясь с тропом «ненадёжный рассказчик». О неуязвимости Ахилла, исключением из которой была лишь его знаменитая пята, у Гомера тоже нет, или даже, напротив, есть полемика, когда Гектор рассуждает, что ахиллово «тело ... как и всех, про­ни­цае­мо ост­рою медью». У греков вышеописанные особенности явно не встречали нарекания, иначе слепой аэд никогда не стал бы так популярен. Переоценить же влияние его на древних невозможно: Гомера заучивали наизусть, по нему учились читать. Поэтому верно предположить, что мы говорим о том, что было комплиментарно греческому духу в целом. Очень рано мифы и легенды для греков становятся тем же, чем они являются и для нас — богатейшим источником прекрасных сюжетов для вдохновения, но не более того; для чисто религиозных же целей они применяются очень ограниченно. Иными словами, древнегреческое общество превыше всего ставило рациональное, ничуть не уважая увлечение сверхъестественным, и диктат религиозной догмы ни в коей мере не был для него характерен. Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 22/34

  • Эллиниcтика

    Что имеют в виду, когда говорят, что европейская цивилизация впервые появилась в Древней Греции? Без сомнения, то, что именно тогда и там общество приобрело те характерные особенности, которых не знало прежде, когда человечество влачило жалкое существование, прозябая в варварстве и скотстве, в которые вновь впало после великого крушения блистательной Античности, её грандиозного краха, который привёл к периоду страшного упадка, известного, как Средние века. Но задаваться следует отнюдь не вопросом, как так вышло, что Античность встретила свой конец; он оказался ошибочным, тупиковым. Ведь на самом деле скотское состояние Средневековья есть норма, естественное состояние. Посредственность, типичность — это повсеместность, тогда как нечто выдающееся это всегда отклонение, гениальность есть помешательство. Потому спросить себя надо не почему умерла древность, но как она вообще возникла. Как же так вышло, что такое явление как классическая древность вообще возникла, сумев достичь тех высот, за которые так известна; что именно сподвигло её бросить вызов обычности и превзойти её, сокрушить в себе? Среди множества попыток это объяснить есть и такое, которое предсказуемо идёт от немецких учёных XIX-XX вв.; оно убеждено, что своему грандиозному взлёту древние обязаны ни много, ни мало наличию у них нордической, или же арийской крови, которую они унаследовали от великих северных предков; когда же последняя иссякла, тогда греки и пришли в упадок. Надо сказать, что, несмотря на то, что эта точка зрения не имеет под собой какого-либо исторического основания, за что не раз подвергалась сокрушительной критике, она и по сей день имеет немало сторонников повсюду в Европе. Что же, может быть, это так неспроста, и она имеет под собой основания? Возможно, отвергли её только лишь из-за повсеместной сейчас стыдливой политкорректности и «белого стыда»? Или всё же оно есть лишь следствие германских комплексов неполноценности? Ответы на эти и многие другие вопросы можно найти в новой статье Эллинистики. (Ранее её уже можно было видеть здесь выходящей отдельными постами, теперь же есть возможность оценить целиком, чем стоит немедленно воспользоваться. Почему ВК? Да хотя бы потому что у Телеграфа просто чудовищный лимит на символы.)
    Расплетая греческую ДНК: могла ли причиной успехов древних быть их «нордическая» кровь?

    Юные годы Европы и «греческое чудо». Начало того, что называют европейской цивилизацией, принято помещать в Древней Греции. Почему выбор..

    VK

  • Эллиниcтика

    Иными словами, Л.Я. не принял на веру мейнстримную в его среде точку зрения, вместо этого постарался докопаться до глубинной сути вещей... Что же помешало ему сделать это и здесь тоже? Похоже, такое Л.Я. и в голову не пришло... он и не подумал, что навыки критики источников могут быть полезны и за пределами исторической науки. Таким образом, даже занимаясь напрямую самым критическим мышлением из возможных, причём в ходе своей профессиональной деятельности, он не нисколько не научился оному, либо же очень убедительно сумел это скрыть. Важно то, что он не применяет его на деле, и не существенно, не умеет или же не имеет возможности. А это значит, что путь, который он прошёл, нимало не помогает стать настоящим мыслителем, способным к независимому исследованию. Философом Л.Я. только числится, на деле нисколько им не являясь. Прямое соприкосновение с прекрасной Античностью тоже нисколько не поспособствовало соответствующему становлению. В этом, собственно, и состоит суть обнаруженной мной проблемы. Она заключена вовсе не в том, что Л.Я. пребывает по другую сторону баррикад — дело это, хоть и достойное в условиях войны СВО самых суровых репрессий, всё же житейское. А том, какой дискредитации подвергается сам академический способ постижения древних. В том, что касается подлинного приобщения, приближения к классической древности, академизм оказывается тупиковым путём, он неудачен. У Жмудя, по крайней мере, то есть лучшего из лучших, как-то не особенно получилось стать тем, кто сумел подлинно воспроизвести древних, а не только лишь понаблюдать, поподглядывать за ними в щёлочку; я, грешным делом, полагал, что к этому и надо нам всем стремиться, и только так и возможно вылезти из нашей культурной ямы постмодернизма, и, шире, той, в которой нас загнал провал Средневековья. Напоминает ли Л.Я. древних, кропотливому изучению которых посвятил столько времени, оставив множество знаковых, важнейших работ? Нисколько. Он изучал их, пребывая на почтительном отдалении, закрывшись от греков прочным стеклом или же решёткой, будто посетитель в зоопарке от опасного тигра. По понятной причине он из-за этого не сумел приблизиться к ним; да и не пытался. Он остался одомашненным, тихим кабинетным учёным, инструментом, не субъектом, но объектом. Древних философов он не напоминает ничуть, ибо, в отличие от них, не имеет собственного мнения даже по самым насущным вопросам. Он не свободен в своих взглядах, но является чьей-то марионеткой, аватаром чужих мыслей и взглядов. Таков, возможно, и весь академический дискурс, который нередко тенденциозен в пользу спонсоров; иначе говоря, кто платит, тот и заказывает там музыку. Тот же, кто сам хочет быть музыкантом, должен искать иные пути, протоптанный Жмудём не подходит. Конечно, нельзя забывать и такой немаловажный, быть может, даже ключевой фактор, как происхождение Л.Я., который родом из Львова. А, ну так с этого и надо было начинать, скажут тут некоторые, чему же вы удивляетесь, собственно? А тому, что от интеллектуала, который имеет претензию быть философом, всё-таки ожидаешь, что он вознесётся над тем, что Шопенгауэр называл самой примитивной гордостью, сумеет трезво на неё взглянуть; по крайней мере люди, подобные Жмудю, именно этого требуют от русских. В общем, Л.Я. никакой не аристократ духа, но, напротив, человек донельзя мелкий, небольшой. Не являясь художником и даже не стремясь быть таковым, он может быть лишь инструментом оного. Чем ему и предстоит быть, на большее он не годен; я с удовольствием и далее буду на него ссылаться, разумеется, исключительно в том, что касается древности. Мнение же его за пределами сферы компетенции, естественно, интересовать меня будет самым минимальным образом.

  • Эллиниcтика

    Случилось тут вашему покорному слуге пережить то, что можно охарактеризовать как, пожалуй, интеллектуальное предательство. Да, иначе это и не назовёшь... Оное разочарование постигло меня в тот момент, когда я вздумал посмотреть, что думает о текущей ситуации в одной восточноевропейской стране небезызвестный моим читателям Л.Я. Жмудь. Его наставник, выдающийся исследователь древности А.И. Зайцев, известен в т.ч. смелыми политическими высказываниями на политические темы, любопытными прогнозами и предположениями... Помятуя об этом, я полюбопытствовал, какого мнения на этот счёт его любимый ученик. Увы, всё оказалось донельзя предсказуемо, Л.Я. обнаружился на передовой пораженческой мысли, он активный, как это сейчас называется, нетвойнетщик. Мда, бывает. Но как же он дошёл до жизни такой? Конечно, можно вообразить, что он попросту невероятно умён, всё-таки, шутка ли, доктор философии, выдающийся исследователь, и проч. и проч. Наверное, он просто долго думал и рассуждал на искомую тему, и вследствие этого соответствующее к ней отношение и надумал, так? Действительно, как-то так и предлагается считать достойнейшей публике. Более того, немало прогрессивной научной мысли пребывает в одной с Л.Я. когорте, она обнаруживается в числе подписантов разных петиций, выступающих против определённых военных действий. То есть создаётся впечатление, что все умнейшие люди вроде как думают одно, и тот, кто задумает поспорить с ними, автоматически попадёт в категорию дураков. Изящно. Мне сдаётся, впрочем, что всё было несколько прозаичнее. Скорее всего Л.Я. не тратил времени зря на такую ерунду, как минимальное обдумывание сложившейся ситуации, и вместо этого просто бездумно поддержал мейнстримное в его среде мнение. Как известно, нашей интеллигентской среде всегда были присущи крайне деструктивные умонастроения, которые свели на нет не одно полезное начинание ещё в о времена империи, и, собственно, неиллюзорно приблизившие крах исторической России. Либерал наш уже во времена Достоевского был верным лакеем Запада, и с тех пор ничего не изменилось. Умников наших всё ещё взращивают, с головой выдерживая в парадигме соответствующих ценностей и идей, и, как следствие, они оказываются спящими агентами пресловутой columna quinta; в итоге они даже без сигнала кураторов способны, когда это нужно, громогласно расписываться в горячей поддержке выгодных Западу мнений. Тем самым как бы открывается ещё один фронт на информационном театре военных действий. Ну а мнения эти предсказуемы, всё это мы уже слышали: есть Альянс Добра, который за всё хорошее и против всего плохого, он пестует маленький, но гордый народ, против которого оскалила кривую морду варварская орда, которая мыслит не так, как положено, отклоняется от генеральной линии партии. Что тут ещё понимать, как вообще можно думать иначе как-то? Из работ Жмудя, однако, вроде как выходит, что думать не так, как принято, не только можно, но и просто необходимо. В своё время он проделал невероятно кропотливую работу, изучив первоисточники о раннепифагорейском обществе, со всей тщательностью сопоставил их, и пришёл к выводу, что расхожее мнение о Пифагоре и его школе глубоко ошибочно, что никакой религиозной сектой тоталитарного толка там и не пахнет, в общем, много популярных мифов развеял.

  • Эллиниcтика

    ⬅️⬆️ П. Радин, критикуя идеи Леви-Брюля, обратил внимание, что от «дикарей» нас «отличает ... лишь письменное слово и техника мышления, созданная на его основе»; Л.Я. также отмечает, что «результаты исследований, проведенных как у нас в стране, так и за рубежом, приводят к тому же ... решающим фактором, изменяющим характер познавательного процесса, является школьное образование, основанное на письменном языке. Даже самый краткий период школьного обучения достаточен, чтобы взрослый человек, испытывавший ранее значительные трудности в решении формально-логических задач и отчетливой вербализиции своих знаний … сделал на этом пути значительные успехи». Из этого следует, что особый тип мышления, отличный от всякого другого способа использовать голову, выделить всё-таки можно, но такой он будет всего один; он взаправду существует, однако вовсе не необычен, но напротив, известен всем и каждому, никого не удивит; он называется научным. Наконец-то мы нашли тот самый пресловутый «логос»! что характерно, «логос» зачастую и переводят как «наука», например, в словах вроде «биология», хотя на деле это, конечно же, «слово»; только термин «теология» переводят корректно как «богословие». Суть тут в следующем: греки полагали, что если очень много и правильно обсуждать некую тему, то рано или поздно можно полноценно и качественно познать её; потому-то «логос» и стал означать «подлинное знание» уже у Гераклита, а затем и вовсе начал переводится как «наука», т.е. способ это самое знание обрести. Никаких иных способов для этого нет, других «логосов» не существует, все альтернативы есть лишь разные варианты варварства и скотства; у них у всех, конечно, есть своеобычие и «особый путь», но только ведущий в никуда, а единственный путь к свету, к развитию, выход из бесконечного тупика сочинили греки. Всё обстоит в точности так, как полагал Гераклит, который писал: «для бодрствующих существует один общий мир, а из спящих каждый отворачивается в свой собственный»; действительно, сны мы видим разные, но просыпаемся все в одну реальность; и по-настоящему пробуждаться научили нас греки. Уже самим древним захотелось спасти заблудшие души от душащего их ночного кошмара, от которого несчастные сами никак не могли пробудиться. К счастью, греки (а затем и римляне) знали простой рецепт исцеления варварства, который называется эллинизацией (и романизацией). Уже Исократ утверждал, что в его времена «эллинами скорее называют тех, кто посвящен в нашу образованность, а не тех, кто с нами одной крови». На этой мысли была построена вся античная цивилизация, которая на регулярной основе перевоспитывала прочее народонаселение, будила спящих дикарей, переделывала их в людей; «в каждом гуке сидит американец, который мечтает выбраться наружу». ⤴️ Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 19/33

  • Эллиниcтика

    Увы, этот «логос», являющийся, как мы выяснили, имманентным европейской цивилизации, ибо рождён был тогда же, когда она делала свои первые робкие шаги, вынесен и выпестован блистательной Античностью, к величайшему сожалению сожалению, вместе с ней и погиб. Ему не нашлось места в мире, который был создан глубочайшим падением в пучину варварской азиатщины, известный, как Средние века, время, когда снотворное всюду потреблялось безо всякой умеренности, будто заветы Фалеса и Солона никогда и не произносились. Но оковы Гипноса оказались не вечны, не прошло и тысячи лет с падения мира древних, как началось пробуждение, был организован грандиозный побег из сонного царства, обители Морфея. Однако и когда период упадка кончился, возвращение к греческому уровню рациональности происходило с невероятным трудом, лютым усилием, величайшим напряжением всех мускулов, механизм рациональности вновь запускался с большущим скрипом, будто он проржавел насквозь; как мы уже увидели благодаря краткому обзору Л.Я. Жмудя, и в XVIII в. лучшие из умов уступали в способности здраво мыслить ученикам Аристотеля из V в. до н.э. Да и в наши дни сон разума развеялся не до конца, мы всё ещё невероятно далеко до древних, например, в том, что касается свободы от религиозного догматизма; собственно, движение сейчас идёт скорее в обратную сторону, в этом отношении чувствуется всё большая сонливость мира. Учитывая всё сказанное, как минимум странным является отношение многих, если не большинства языческих традиционалистов к науке как к порождению ненавистного им модерна, которую из-за этого они полагают великим злом и с которой предлагают безжалостно бороться. Однако, как мы увидели, научный метод и рациональность вовсе не дети современности, но открытое заново утерянное знание веков, вновь обретённая забытая технология, более того, оказавшаяся столь сложной, что лишь в последние века она была по-настоящему понята и усвоена. В общем, не недавно они созданы европейцами, когда они, как утверждается пресловутыми традами, уже впали в упадок и увядание, но в самом начале их пути, и, ergo, являются естественными для нас, как дыхание. Гибель же науки совпала с моментом реазиатизации Европы, а второе её рождение тесно связано с отказом от чужеродного для нас средневекового пути и переходом к Возрождению, то есть, конечно же, возрождению Античности. Именно азиатское мракобесие, а также всё, что из них следует, являются для нас модерном, это они новодел, тогда как наука и рациональное мышление оказываются подлинной, той самой традицией. Именно бодрствование есть европейская норма, сон же, желание погостить у Морфея «нормальность» не наша, но всех прочих, для нас чужеродная, а значит, излишняя, или даже враждебная, вредная. Ну и, конечно, не надо забывать, что перед европейцами всё ещё стоит грандиозная задача пробуждения мира, который сейчас, лишённый строгого надзора, снова отлынивает от реальности и укладывается спать. Мы совсем забыли про «бремя белых», заключающееся в работе огромным будильником. Дело, наверное, в том, что и сами те, кто должен бы будить остальных, впали в спячку, которой позавидует иной медведь, да ещё и, видать, так плотно наелись снотворным, что им уже требуется тщательное промывание желудка, и медлить тут никак нельзя, иначе из объятий Гипноса несчастные, загубившие себя, могут попасть уже в лапы его чёрного брата. Возможно, перед промыванием им пойдёт на пользу голодный паёк, который приведёт сонь в чувство и позволит им, наконец, заняться чем-то достойным громкого и пафосного названия «Европа», вместо того, чтобы и дальше коротать остаток своего века в марионетках у сомнамбулы. ⤴️ Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 20/33

  • Эллиниcтика

    ⬅️⬆️ Присуща эта черта, конечно же, вовсе не одной черни, которую учитывать вообще странно, ведь ни в какие времена она не демонстрировала не то, что большого ума, но вообще ничего такого, что позволило бы сделать её субъектом исследования, связанного с минимальной интеллектуальность. Беда нашего времени в частности и новоевропейской эпохи, наследовавшей Античности, в принципе, заключается в том, что рациональность растеряли даже мастистые интеллектуалы самой высшей пробы, лучшие из лучших своего времени; в том, что касается здравого смысла, они не могут похвастаться превосходством над древними. Лучше всего это можно увидеть, посмотрев, что на полном серьёзе позволяли себе писать даже в столь недавнее время как XVIII в. историки науки, составлявшие списки первых учёных. Они именно что демонстрировали полнейшую неспособность отличить фантазию от реальности, запросто называя, по Л.Я., «таких „ученых“, как Каин, Авраам или Моисей». Трудно здесь сохранить серьёзное выражение лица. Действительно, всего два века назад уровень связи новоевропейцев с реальностью, причём самых лучших, умнейших из них, был настолько плачевен. Они не понимали, где миф, сказка, выдуманные персонажи, а где реальность, действительно существовавшие люди (тенденция такого рода, в принципе, началась в IV в., когда Григорий Турский впервые включил в список чудес света то, чего никогда не бывало, а именно Ноев ковчег). Так, Д. Ле Клерк (1696) «начинал свою историю медицины не с Гиппократа, а с Асклепия», а в «Словаре» Н. Элоя (1755) «можно обнаружить статьи о … Эскулапе и кентавре Хироне», Г. Маттиас (1761) «приводит такие имена как Адам, Сет, Тувалкаин, Хам, Гермес, Осирис, Моисей, Аполлон и т. п.», а Байи (1775) «видел в Атланте, Тоте, Зороастре и Уране первооткрывателей астрономии». Всё это было огромным шагом назад по сравнению с тем, как дело обстояло у греков, у которых, пишет Жмудь, уже «с последней трети V в. профессиональная литература … постепенно сводит эту тенденцию к минимуму. В истории музыки … еще можно встретить имена Орфея, Мусея или Марсия, но в истории философии, астрономии или математики фигурируют лишь имена реальных исторических лиц. В этом смысле перипатетическая историография и доксография более рационалистичны, чем многие сочинения ХVII и даже ХVIII в., начинавшие историю греческой астрономии с Атласа, Урана и тому подобных фигур». Таким образом, только в XIX-XX вв. мы в этом плане сумели догнать древних. У Евдема, первого значительного историка науки, всё начинается, как и положено, с Фалеса. Его труды, согласно Л.Я., «по своему материалу и подходам к науке весьма близки к тому, что можно ожидать от серьезного историко-научного труда Нового времени. Мы не найдем здесь ни легендарно-анекдотического материала, ни … особого интереса к философско-теологическим аспектам математики, а нередко и к мистике чисел)», которая, увы, была характерна даже для таких великих людей, как Ньютон и Кеплер. Итак, если отталкиваться от тех критериев «мифологического мышления», которых придерживались авторы этой концепции, то новоевропейцы имели куда больше его, нежели греки, и, соответственно, сильно дальше находились от подлинно научной мысли, нежели древние. (Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 18/33)

  • Реклама

  • Эллиниcтика

    ⬅️⬆️ Все те, кто рассуждал о «мифологическом мышлении», сходились в том, что противопоставляли его тому, как работает мысль у людей в наши дни, именно ментальность современников выступала эдаким эталоном, которому уступали или так или иначе сравнивались все эти альтернативные способы думать... По этой логике выходило, что в наши дни никакого «мифологического мышления» быть не может никак, и нынешний человек рассуждает на совершенно ином уровне, нежели делали наши предки, исключительно рационально. Естественно, это допущение при самом беглом взгляде оказывается бесконечно далеко от истины. Подобный наивный прогрессивизм, воображающий, что мы надёжно и прочно обскакали древних, достигли объективного и точного превосходства над ними, как уже давно стало понятно, оказывается выдачей желаемого за действительное; на деле же не бывает никакого неуклонного линейного улучшения, напротив, можно легко наблюдать такое явление, как упадок, т.е. ухудшение ситуации со временем. Верно это и тут: в наши дни рациональности у людей будет ещё и поменьше, нежели у древних греков, «в современных формах религиозности», пишет об этом Жмудь, «куда больше иррационализма, чем в греческой религии, по крайней мере, классического периода». Основной чертой «мифологического мышления» авторами понятия считалась, по Л.Я., «вера в реальность собственных фантазий», это будто бы даже была характерная черта всякого варвара, тогда как «чем более цивилизованным является человек, тем более он способен к рациональному объяснению, либо ... по крайней мере понимает, когда он … когда фантазирует». Вроде всё логично, не так ли? Ныне такого и правда как будто бы куда меньше... «Увы», замечает далее Жмудь, «сейчас трудно согласиться с этой мыслью, наблюдая, например, за той огромной популярностью, которой пользуются в современной культуре мистика, магия, астрология, различные „восточные учения“ и т.п.» Говорит он тут, конечно, в основном о низах общества: именно обыватели даже сейчас мыслят ничуть не менее «мифологически», нежели первобытные люди. Надо заметить, впрочем, что уже Тейлор думал таким образом, утверждая, что «между низшими классами в западном мире и низшими расами остального мира существует фундаментальная общность, которой нет в высших сословиях»; он полагал нетрудным получить «картину, в которой английский земледелец … не будет отличаться от негра». Юнг также считал, что «дологическое мышление» это некое первичное состояние каждого, а не одних только «дикарей», бессознательная часть разума, иначе зовущаяся «оно» или «ид», вечно дремлющее в тёмных глубинах нашей души ➡️. (Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 17/33)

  • Эллиниcтика

    ⬅️⬆️ Если смотреть ещё глубже, то само понятие «мифологического мышления» оказывается попросту абсурдным, ибо является оксюмороном. Всё потому, что, как пишет Зайцев, «мышление — процесс, который изучает психология, и мы не имеем права вкладывать в это слово не то значение, в котором его употребляют психологи», а они понимают под ним осознанное использование данных о реальности для создания новых умозаключений. Миф же направлен совсем не на это, ничего подобного дать не в силах, да и, собственно, не старается; это, собственно, значит, по Л.Я., что «создание мифологических повествований не является процессом мышления», ведь «миф является продуктом чистого, не контролируемого разумом воображения … его производство зачастую бессознательно и находится под сильным влиянием аффективных элементов нашей психики», он, «близкий к художественному творчеству и искусству … не должен и не может быть рациональным и логичным, и поэтому сравнивать его с плодами научного мышления бессмысленно». Миф не создаёт представлений о реальности, но описывают несуществующее, а значит, не относится к мышлению в принципе; «здесь невозможны никакие компромиссы: либо Зевс сиживал на Олимпе … либо мифы не являются продуктом мышления», указывает А.И.; касается это, конечно, легенд и сказаний любой другой религии. «Таким образом», подытоживает Жмудь, «миф, тесно связанный с религией, все больше терял право на существование в качестве первобытной науки и вообще познавательного процесса». Так. психолог Т. Флурнуа (1901) сурово раскритиковал застарелое мнение, пытавшееся видеть «религию прежде всего делом разума, чем-то вроде метафизического объяснения космоса». В наши дни всё ещё можно встретить тех, кто думает таким образом, в частности, пытается доказать, что, например, христианство могло содержать в себе некие предпосылки, которые помогли родиться научному методу. Всё это мало имеет отношения к истине; по Флурнуа, религия «признает существенными ... только аффективные ... феномены: эмоции, чувства, стремления ... желания и т.д.»; ничем рациональным здесь и не пахнет. Сам Жмудь убеждён, что «мифологическое мышление, о котором так часто раньше писали, никогда не существовало и существовать в принципе не может, ибо миф продуцируется «не мышлением, а эмоционально окрашенной фантазией», и в создаваемых ею образах «нередко проявляется и естественное любопытство человека к тому, как устроен этот мир ... [однако] даваемый им ответ, как правило, всерьез не принимается, если он не канонизирован и не превратился в теологическую догму». Так, древние запросто совмещали с десяток мифов о происхождения человека; всё потому, что, как пишет Зайцев, «в мифы никогда не верят с той последовательностью, с какой принимают к сведению и руководству реально воспринимаемые факты жизни». Он указывает, что никто и не думает жить так, как будто мифы и легенды минимально соответствуют действительности, например, неизвестно ни одного примера того, чтобы кто-либо согласился дать взаймы с условием расплатиться на том свете. «Совершенно очевидно», подхватывает Жмудь, «что эмпирический тип осмысления мира, адекватный жизненным ситуациям, должен был доминировать, иначе бы человек просто не выжил», или, по крайней мере, прожил бы крайне недолго; сколько бы протянул крестьянин, всерьёз поверивший в пожелание «Бог в помощь» и забросивший свою работу, рассчитывая на то, что его выручит deux ex machinа и Яхве сбросит с небес мешок манной каши? Подобные заблуждения предупреждаются фразой «на Бога надейся, а сам не плошай»; но тех, кто может в такое поверить всё-таки всегда было очень немного, и служили они суровым примером comme il ne faut pas. Таким образом, подытоживает Л.Я., «за понятием „мифологическое мышление“ не стоит никакая реальность»; в наши дни оно окончательно растеряло всякую состоятельность, лишилось в свою поддержку последней аргументации и «остается тем, чем является на самом деле: странным соединением психологического анахронизма, эпистемологической путаницы и исторической бессмыслицы». (Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 16/33)

  • Эллиниcтика

    ⬅️⬆️ Есть и более радикальный взгляд на тему того, как связаны миф и раннегреческая наука. Согласно ему, мифологические сюжеты не просто были переработаны в ранние теории, но, кроме того, миф был особым типом мышления, в некотором роде предтечей науки, «наукой джунглей», по выражению Юнга, её прототипом; «до появления философии и науки их функции выполнял миф, бывший в ту эпоху универсальной идеологией и одновременно главным средством познания и осмысления мира», описывает это мнение Жмудь. Затем, по мере своего развития, миф будто бы наукой и стал, но при этом сохранил множество характерных своих аспектов Эта концепция «мифологического мышления», которое якобы было предпосылкой научного, возникла в XIX веке и во многом была типичным продуктом своего времени. В викторианскую эпоху куда больше любили составлять концепции, нежели подбирать для оных факты, с которым обращались по завету Гегеля. Наиболее печальным примером подобных упражнений была (и, увы, остаётся) марксистская система формаций (таких как «первобытно-общинный строй», «капитализм» и т.д.), прискорбно живучих и поныне, несмотря на то, что они отрицают реальность и не признаются никакой актуальной наукой. Как сказал д.и.н. С.В. Волков, «яркий пример против скучных цифр всегда побеждает, а эффектный образ затмевает факт»; это мы и наблюдаем. Недалёким людям подобная всеупрощающая ерунда вообще всегда приходилась очень по вкусу; разного рода сектантство, дающее простые ответы на сложнейшие вопросы, популярно примерно по той же причине. В абсолют веру в прогресс возвела философская школа позитивизма, которая буквально отождествила бытие со временем; таким образом, у них неизбежно оказывалось, что становиться во времени — безусловно позитивное явление, поскольку это тоже самое, что существовать. Соответственно, чем больше оказывалась удалённость по времени от начала существования, тем оное становилось лучше. Посему нет ничего удивительного, что о жёстко разграниченных стадиях мышления, движущихся от простого к сложному, начал рассуждать именно первый позитивист О. Конт (ок. 1830 г.) По его мнению, первая из них целиком и полностью пребывала во власти религиозных верований, её он характеризовал как «младенческое состояние ума». Названо оно так было из-за убеждённости позитивистов в том, что развитие цивилизаций напоминает филогенез, иначе говоря, человеческие общества взрослеют подобно отдельным личностям: так, психология первобытного человека, «дикаря» считалась детской, которой ещё только предстоит «повзрослеть». Сами «дикари», соответственно, полагались чем-то вроде детей ➡️. (Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 13/33)