Вот и Сурикову представляется «совершенно несомненным», что «по сравнению с более ранними древними обществами, да даже и по сравнению с более поздними … античное греческое было несоизмеримо, на много порядков более рациональным». И он прав, до подобной степени свободы от влияния верований на жизнь новоевропейцы дошли затем только веку к XVIII, — недаром Рассел называет отношение Гомера к богам «вольтеровской непочтительностью». Суриков заключает «вполне закономерным», «что один и тот же народ … создал гомеровские поэмы и породил первые в истории мировой культуры философские системы». Так и есть, гомерово безбожие было основой, имевшей далекодущие последствия. Уже его же его земляк-иониец Гекатей (VI в.), автор первой известной карты мира, свои сочинения противопоставлял мифологии, которую называл «смехотворными суждениями». Философ Ксенофан (V в.) высмеял традиционную греческую религию, подверг сомнению возможность существования богов, подобных людям; он считал, что это люди приписали богам свои черты, а не наоборот, и если бы кони и быки умели «б писать, точно люди … кони коням бы богов уподобили, образ бычачий дали б бессмертным быки». В классический же период подобное отношение расцвело ещё более буйным цветом. В Афинах времён их Золотого века учёные софисты довели антирелигиозную тенденцию до апофеоза, когда Протагор (V в.) попросту заявил, что богов не существует, и мало кто в кружке интеллектуалов, близком к Периклу, не думал аналогично. Демокрит (V-IV вв.), в конце концов, высказался на эту тему исчерпывающе, заявив, что «некоторые люди, ничего не зная о разрушении смертной природы [человека], терзаемые сознанием дурно прожитой жизни, мучаются в течение [всей] своей жизни, [пребывая] в треволнениях и страхах, и измышляют лживые басни о том, что будет после смерти». Из всего этого следует, собственно, то, что если «мифологическое мышление» всё же, несмотря на наши прежние рассуждения, и существует, то древние греки последний народ, про которых можно сказать, что оно им было присуще. Эта религиозная индифферентность, глубочайшая рациональность, склонность предпочтения веры разуму оставались характерными чертами греков и позднее, во времена эллинизма, считающегося временем упадка, начала конца. Древние даже тогда для всего продолжали требовать доказательств, отказываясь с презрением от довода «просто поверь», что крайне удручало, например, библейских мужей, которые глубоко сокрушались, что в то время как «иудеи требуют чудес», «еллины ищут мудрости». Характерно, что когда заезжий гуру Савл Тарсянин завёл по итогу речи о грядущем воскрешении мёртвых, греки посмеялись над ним и разошлись. Впрочем, скорее всего никакой такой поездки и не было, что, впрочем, ещё более симптоматично: рациональность греков была настолько легендарна, что даже выдумывая эту историю, авторы Библии были вынуждены упомянуть таковую греческую особенность. Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 23/34