Вот и Суриков ведёт себя вполне конформистски, ничтоже сумняшеся соглашаясь с построениями апологетов «навозных веков»: он также вполне убеждён, что «в работе древнегреческих ученых крайне малое место занимал эксперимент», а «методами ... были наблюдение и логическое умозаключение», что, «наряду с оторванностью от прикладных целей, является важнейшим отличием античной науки от современной», утверждает, будто бы эллины считали природу «вместилищем божественного», и потому якобы не могли следовать завету Ф. Бэкона «пытать» её, чтобы вырвать знания, ибо якобы «относились к ней со священным трепетом». И.Е. уверен, что «для грека природа была именно храмом, а не мастерской», не сомневается, что эллин «уж не стал бы», например, «резать лягушек … просто чтобы узнать, как они устроены». Последняя дилетантская ремарка особенно позорно выглядит написанной в книге про Пифагора, ученики которого Алкмеон и Гиппий, по Халкидию, как раз и известны тем, что проводили первые вскрытия, причём на людях. Против этого факта иногда возражают, поскольку нерв Алкмеон продолжал полагать πόροι («порои»), полым каналом, по которому движется πνεύμα («пневма»), но это возражение очень своеобразно, поскольку считали так вообще все вплоть до Декарта (XVII в.), несмотря на все вскрытия. Впрочем, в любом случае, если не пифагорейская, то практика знаменитых александрийских анатомов III в. Герофила и Эрасистрата, осуществлявших вскрытия с размахом XIX в. доказана прочно и чётко... для всех, кроме г-на Сурикова, по-видимому. Как пишет Жмудь, «читая трактаты Аристотеля о животных, легко убедиться в том, что этот человек, постоянно защищавший идеал βίος θεωρετικός («биос теоретикос»), взрезал своими руками десятки животных, не видя в этом, вероятно, никакого противоречия с провозглашаемым образом жизни». Предпочтительности созерцания деятельности учил и Пифагор, но это никак не помешало его упоминавшимся ученикам копаться во внутренностях людей. Мифологему «мракобесной Античности» он вообще называет «крайне уязвимой для критики». Действительно, масштаб греческого βάναυσος («банаусос»), презрения к практической имплементации, ими несуразно раздут. Подобное болезненное, доведённое до абсурда проявление схолэ, естественно, никак не могло быть универсальным принципом в обществе, ибо таковое бы просто не выжило. Оно не являлось таковым даже среди интеллектуального слоя, и вплоть до как минимум V в., по Жмудю, в Греции «господствующей установкой было ... ожидание полезности знания»; так, Эсхил, к примеру, утверждал, что «умён тот, кто знает полезное, а не тот, кто знает многое», а, скажем, Платон считал, что математика нужна лишь как преддверие диалектики, которая ведёт к воспитанию блага. Совсем откровенно вымученно звучат рассуждения о каких-то там ограничениях, будто бы продуцируемых религией греков вследствие её «анимизма»: в виду явно имеется безнадёжно устаревшая концепция XIX в. упоминавшегося уже Тейлора; актуальная наука, однако, ни одну религию не характеризует такими отсталыми терминами. Далее, Рассел, как уже упоминалось, совсем напротив, считал возможным, что как раз из греческой мифологии наука извлекла веру в естественный закон. В любом случае, если бы что-то мешающее, сковывающее познание и следовало из верований древних (а это не так), то, как уже было доказано, образованные слои греческого общества были экстремально секуляризированы, и их мышление и ментальность лишь минимально зависело от установок, диктуемых верованиями. ⬅️⬆️ Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 25/35 ⤴️