⬅️⬆️ Если смотреть ещё глубже, то само понятие «мифологического мышления» оказывается попросту абсурдным, ибо является оксюмороном. Всё потому, что, как пишет Зайцев, «мышление — процесс, который изучает психология, и мы не имеем права вкладывать в это слово не то значение, в котором его употребляют психологи», а они понимают под ним осознанное использование данных о реальности для создания новых умозаключений. Миф же направлен совсем не на это, ничего подобного дать не в силах, да и, собственно, не старается; это, собственно, значит, по Л.Я., что «создание мифологических повествований не является процессом мышления», ведь «миф является продуктом чистого, не контролируемого разумом воображения … его производство зачастую бессознательно и находится под сильным влиянием аффективных элементов нашей психики», он, «близкий к художественному творчеству и искусству … не должен и не может быть рациональным и логичным, и поэтому сравнивать его с плодами научного мышления бессмысленно». Миф не создаёт представлений о реальности, но описывают несуществующее, а значит, не относится к мышлению в принципе; «здесь невозможны никакие компромиссы: либо Зевс сиживал на Олимпе … либо мифы не являются продуктом мышления», указывает А.И.; касается это, конечно, легенд и сказаний любой другой религии. «Таким образом», подытоживает Жмудь, «миф, тесно связанный с религией, все больше терял право на существование в качестве первобытной науки и вообще познавательного процесса». Так. психолог Т. Флурнуа (1901) сурово раскритиковал застарелое мнение, пытавшееся видеть «религию прежде всего делом разума, чем-то вроде метафизического объяснения космоса». В наши дни всё ещё можно встретить тех, кто думает таким образом, в частности, пытается доказать, что, например, христианство могло содержать в себе некие предпосылки, которые помогли родиться научному методу. Всё это мало имеет отношения к истине; по Флурнуа, религия «признает существенными ... только аффективные ... феномены: эмоции, чувства, стремления ... желания и т.д.»; ничем рациональным здесь и не пахнет. Сам Жмудь убеждён, что «мифологическое мышление, о котором так часто раньше писали, никогда не существовало и существовать в принципе не может, ибо миф продуцируется «не мышлением, а эмоционально окрашенной фантазией», и в создаваемых ею образах «нередко проявляется и естественное любопытство человека к тому, как устроен этот мир ... [однако] даваемый им ответ, как правило, всерьез не принимается, если он не канонизирован и не превратился в теологическую догму». Так, древние запросто совмещали с десяток мифов о происхождения человека; всё потому, что, как пишет Зайцев, «в мифы никогда не верят с той последовательностью, с какой принимают к сведению и руководству реально воспринимаемые факты жизни». Он указывает, что никто и не думает жить так, как будто мифы и легенды минимально соответствуют действительности, например, неизвестно ни одного примера того, чтобы кто-либо согласился дать взаймы с условием расплатиться на том свете. «Совершенно очевидно», подхватывает Жмудь, «что эмпирический тип осмысления мира, адекватный жизненным ситуациям, должен был доминировать, иначе бы человек просто не выжил», или, по крайней мере, прожил бы крайне недолго; сколько бы протянул крестьянин, всерьёз поверивший в пожелание «Бог в помощь» и забросивший свою работу, рассчитывая на то, что его выручит deux ex machinа и Яхве сбросит с небес мешок манной каши? Подобные заблуждения предупреждаются фразой «на Бога надейся, а сам не плошай»; но тех, кто может в такое поверить всё-таки всегда было очень немного, и служили они суровым примером comme il ne faut pas. Таким образом, подытоживает Л.Я., «за понятием „мифологическое мышление“ не стоит никакая реальность»; в наши дни оно окончательно растеряло всякую состоятельность, лишилось в свою поддержку последней аргументации и «остается тем, чем является на самом деле: странным соединением психологического анахронизма, эпистемологической путаницы и исторической бессмыслицы». (Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 16/33)