⬅️⬆️ Присуща эта черта, конечно же, вовсе не одной черни, которую учитывать вообще странно, ведь ни в какие времена она не демонстрировала не то, что большого ума, но вообще ничего такого, что позволило бы сделать её субъектом исследования, связанного с минимальной интеллектуальность. Беда нашего времени в частности и новоевропейской эпохи, наследовавшей Античности, в принципе, заключается в том, что рациональность растеряли даже мастистые интеллектуалы самой высшей пробы, лучшие из лучших своего времени; в том, что касается здравого смысла, они не могут похвастаться превосходством над древними. Лучше всего это можно увидеть, посмотрев, что на полном серьёзе позволяли себе писать даже в столь недавнее время как XVIII в. историки науки, составлявшие списки первых учёных. Они именно что демонстрировали полнейшую неспособность отличить фантазию от реальности, запросто называя, по Л.Я., «таких „ученых“, как Каин, Авраам или Моисей». Трудно здесь сохранить серьёзное выражение лица. Действительно, всего два века назад уровень связи новоевропейцев с реальностью, причём самых лучших, умнейших из них, был настолько плачевен. Они не понимали, где миф, сказка, выдуманные персонажи, а где реальность, действительно существовавшие люди (тенденция такого рода, в принципе, началась в IV в., когда Григорий Турский впервые включил в список чудес света то, чего никогда не бывало, а именно Ноев ковчег). Так, Д. Ле Клерк (1696) «начинал свою историю медицины не с Гиппократа, а с Асклепия», а в «Словаре» Н. Элоя (1755) «можно обнаружить статьи о … Эскулапе и кентавре Хироне», Г. Маттиас (1761) «приводит такие имена как Адам, Сет, Тувалкаин, Хам, Гермес, Осирис, Моисей, Аполлон и т. п.», а Байи (1775) «видел в Атланте, Тоте, Зороастре и Уране первооткрывателей астрономии». Всё это было огромным шагом назад по сравнению с тем, как дело обстояло у греков, у которых, пишет Жмудь, уже «с последней трети V в. профессиональная литература … постепенно сводит эту тенденцию к минимуму. В истории музыки … еще можно встретить имена Орфея, Мусея или Марсия, но в истории философии, астрономии или математики фигурируют лишь имена реальных исторических лиц. В этом смысле перипатетическая историография и доксография более рационалистичны, чем многие сочинения ХVII и даже ХVIII в., начинавшие историю греческой астрономии с Атласа, Урана и тому подобных фигур». Таким образом, только в XIX-XX вв. мы в этом плане сумели догнать древних. У Евдема, первого значительного историка науки, всё начинается, как и положено, с Фалеса. Его труды, согласно Л.Я., «по своему материалу и подходам к науке весьма близки к тому, что можно ожидать от серьезного историко-научного труда Нового времени. Мы не найдем здесь ни легендарно-анекдотического материала, ни … особого интереса к философско-теологическим аспектам математики, а нередко и к мистике чисел)», которая, увы, была характерна даже для таких великих людей, как Ньютон и Кеплер. Итак, если отталкиваться от тех критериев «мифологического мышления», которых придерживались авторы этой концепции, то новоевропейцы имели куда больше его, нежели греки, и, соответственно, сильно дальше находились от подлинно научной мысли, нежели древние. (Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 18/33)