Эллиниcтика. Страница 10
596
@hellenistics
Забытые страницы истории классической древности, сиречь Древней Греции и Рима.
-
Эллиниcтика
⬅️⬆️ Наработками Конта вдохновился антрополог Э. Тейлор (1871), который, в свою очередь, настолько популяризировал такой взгляд на вопрос, что он во многом остаётся преобладающим и поныне, оно легко захватывает разум любого, кто его слышит, и уже не покидает его, становясь прочной частью воззрений. По мнению Тейлора, все народы развиваются в целом похожим образом, эволюционируя от более простых, примитивных форм в сторону высших, от дикости — к цивилизации. «Свой, особый путь» отвергался, ему места в концепции просто не оставалось. Однако Тейлор и его школа ещё не считала «мышление дикарей» чем-то, принципиально противоположным тому, как думает «человек цивилизации». Оно изображалась, по словам Л.Я., как «нечто лишенное основных качеств научного мышления, т.е. критического, абстрактного и логического», однако не являлось его антагонистом, речь шла скорее о «его раннем этапе, о чем-то неразвитом». Сам Тейлор также «видел в мифе своего рода первобытную науку или философию». Качественно иное представление сформулировал антрополог и философ Л. Леви-Брюль (1910), который утверждал, что представители примитивных сообществ мыслят принципиально иным образом, нежели цивилизованные; он систематически, обстоятельно доказывал и подчёркивал «чужеродность» их для нас мышления. О mentalité prélogique, которое будто бы совсем иное, нежели то, что имеем мы с вами, рассуждал и К. Юнг (1933). Почти всегда, впрочем, забывается, что уже сам Леви-Брюль полагал «первобытное мышление» очень ограниченным, касающимся только области таких групповых воззрений, как миф и религия, и полностью отрицал его существование для прочих, более практических аспектов жизни человека. Там, он говорил, и самый последний дикарь мыслит совершенно рационально. Соответственно, вся концепция представляет собой абсурд: по сути, автор удивляется, что когда речь идёт о поверьях и легендах, люди руководствуются эмоциями и аффектами, а не правилами аристотелевской силлогистики, и на основании этого-то и выдумал какой-то особый тип мышления. Глупость, да и только. Естественно, в этом плане ничего не изменилось и в наши дни, что, опять же, не было секретом и для самого автора, который вынужден был упомянуть об известных ему случаях «мифологического мышления» у современников. Критики его теории также не забыли это отметить, как пишет Л.Я., «демонстрируя множество представлений европейцев, так же мало говорящих о логике их носителей, как и взгляды дописьменных народов». В конечном итоге сам же Леви-Брюль отверг свой концепт, и пришёл к мнению о единстве человеческого мышления ➡️. (Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 14/33) -
Эллиниcтика
⬅️⬆️ Это, однако, не привело к прекращению попыток сочинить всё новые виды мышления. Эти многочисленные «логосы», впрочем, уже не находились в подчинённом отношении друг к другу, но скорее сосуществовали, или сменяли друг друга, но вовсе не обязательно по принципу прогресса. Все эти концепции объединяет только одно, а именно их полный отрыв от научности, отсутствие опоры на эмпирические данные; там есть только словесная эквилибристика, выкрутасы. Согласно Жмудю, там мы видим отсутствие «обращения к данным, которые могут считаться общепризнанными в современной психологической науке, к тому, что она думает о мышлении и, в частности, о „первобытном“ мышлении». В общем, никто из тех, кто занимался (и занимается) выведением очередной альтернативы научному способу мышления, сочинители очередных «логосов» не потрудились узнать, что же думает собственно актуальная наука на этот счёт. А её мнение на этот счёт весьма категорично: она уверена, что ни о какой особой «примитивной ментальности» не может идти и речи. Л.Я. сообщает, что не существует «данных, подтверждающих существование разных типов процессов мышления вроде тех, о которых твердили старые классические теории»; по данным психологов, «маловероятно, что существуют межкультурные различия в отдельных основных познавательных процессах ... не обнаружено данных об отсутствии у какой-либо культурной группы какого-либо важного познавательного процесса — абстракции, умозаключения, категоризации и т.п.». «Совсем исключается, по-видимому, возможность того, чтобы разные культуры порождали различные и несопоставимые типы мышления», подытоживает крупнейший специалист в в области психологии мышления Дж. Брунер (1956). К тому же мнению пришли и антропологи. Так, П. Радин, раскритиковавший идеи Леви-Брюля в пух и прах, назвал «ошибочным ... старое утверждение ... что способ мышления первобытного человека существенным образом отличается от нашего», а Л.Я. Штернберг (1936) после многолетних исследований установил, что «мыслительный аппарат „дикаря“ устроен точно так же, как и у нас, и процесс мышления у него происходит по тем же законам». Ф. Боас (1911), также много общавшийся напрямую с разными аборигенами, установил, что «характерные умственные признаки человека в главных чертах одинаковы во всем мире», а «способность к логическому мышлению свойственна всем членам человеческого рода». Впрочем, подобным образом думал уже Юнг, писавший, что «ничто не указывает на то, что первобытный человек мыслит, чувствует или воспринимает принципиально иначе, чем мы». (Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 15/33) -
Эллиниcтика
⬅️⬆️ Что же, весьма правдоподобно; с доводами Корнфорда и Видаля-Накэ трудно спорить, упомянутые ими заимствования действительно прослеживаются... Впрочем, из мифологии ли они? Ведь Гомер и Гесиод не богословы, их тексты не проповеди и не религиозная литература, и даже не передача мифов такими, какие они были, но их художественная обработка, сочинения по мотивам мифологических сюжетов. Как пишет Зайцев, «мифология никогда не бывает непротиворечивой и систематичной ... пока еще идет процесс мифотворчества и пока его порождения выполняют в обществе свои первоначальные функции. Систематизация мифов начинается тогда, когда в них перестают верить». При этом уже Геродот знал, что «Гесиод и Гомер ... впервые ... установили для эллинов родословную богов, дали имена и прозвища, разделили между ними почести и круг деятельности и описали их образы». Иначе говоря, у них мы видим ту самую классификацию, компиляцию, а не собственно верования греков; авторы эти руководствовались вовсе не пресловутым «мифологическим мышлением», составляя свои сочинения. Учитывая это, не приходится удивляться тому, что космогония Гесиода так отлична от любой другой; это не то, во что и правда верили греки, но его собственные построения, не мифотворчество, но предфилософия. Потому если она и оказала влияние на раннюю философию, то говорить о каком-либо движении «от мифа к логосу», «к разуму» тут нельзя, ибо перед нами системы, весьма далёкие от какой-либо религиозности. То же касается и Фалеса: человека, который целиком отвергал олимпийских богов, другие легенды явно интересовали не больше, и выбрал он полагать, что «всё есть вода» вовсе не из особого пиетета к старцу Океану. В конце концов, греческую ойкумену и правда со всех сторон окружала вода, правильнее сказать, что миф об Океане и концепции Фалеса основывались на одном и том же: наблюдении за реальностью. Желание же увидеть хоть какие-то следы религиозности в ранней философии греков, похоже, исходят от тех новоевропейцев, которые не могли поверить в то, что грекам шутя удалось полностью разъединить свою религию с философией, тогда как у нас не вполне это вышло и в XIX в. Ещё более наивно выглядят предположения, будто Фалес мог вдохновляться мифами негреческими, скажем, Египта, Финикии или Аккада. У всех этих народов и правда имеется космология, согласно которой мир происходит из воды... Однако, как верно отмечает Л.Я., даже собственная греческая мифология «лишь в очень незначительной степени повлияла на становление философии — тем меньшее влияние следует приписывать мифологии восточной». (Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 12/33) -
Реклама
-
Эллиниcтика
⬅️⬆️ Корнфорд с Видалем-Накэ этим не ограничиваются; они убеждены, что в мифологии берёт начало не только мысль Фалеса о том, что «всё есть вода», но и что то же верно для Анаксимандра, считавшего, что жизнь зародилась и вышла из воды. Более того, Видаль-Накэ уверен, что нет существенной разницы «между … мифом из „Теогонии“ Гесиода о Зевсе, убивающем Тифона и извлекающем из его тела … ветры, и космогонией Анаксимандра, согласно которой различные свойства попарно появляются из апейрона, или „бесконечного“». Гесиод полагал, что не существует тех, кто был бы свободен от необходимости подчиняться ἀνάγκη («ананке»), неизбежности, за исполнением воли которой следили её дочери, мойры. В их руках, по Гесиоду, пребывал даже сам Зевс; это была та самая неизбежность, с которой по мнению мудреца Питтака «и боги не спорят». Корнфорд из этого делает вывод, с которым согласен даже позитивист Б. Рассел: «идея судьбы оказала большое влияние на всю греческую мысль, и, возможно, была одним из источников, из которых наука извлекла свою веру в естественный закон». У Гесиода уже очень подробно описана первоначальная сущность, Хаос, которая совсем лишена антропоморфности. Но главное, что она и после сотворения лежит в основе всего, и содержит «концы и начала». Это можно понять как идею первоначала, субстанции, что вплотную подводит нас к началу философии. Впрочем, смысл может быть и иным, то могут быть существующие заранее, отдельно понятия о будущих вещах; впоследствии весьма схожим образом будут пребывать идеи Платона и потенциальное Аристотеля. Для того же Гесиода также невероятно важна концепция справедливости, дике (δίκη), под которой греки понимали наличие каждого на соответствующем ему месте, соблюдение верного порядка вещей, того, что французы называют comme il faut. Несоответствие этому идеалу называлось хюбрисом (ὕβρις): который «гибелен для малых людей»: это можно перевести как «перебор», «дерзость», но лучше всего — как «бесчинство», то есть поведение вне своего «чина», нарушение допустимых рамок, пересечение границы дозволенного. Позднее платоновский Сократ потратит немало времени на то, чтобы с соратниками выяснить, что же такое справедливость только для того, чтобы прийти всё к тому же гесиодовскому варианту. Хюбрис противоположен не только дике, но также и софросине (σωφροσύνη), умеренности, чувству меры, той самой «золотой середине», которая, как потом сказал Аристотель, одна только и может быть добродетелью, тогда как крайности всегда будут пороками. Своё место должны знать и смертные, и боги, и само Солнце — оно, согласно Гераклиту в изложении Плутарха, «не преступит надлежащих границ», «[положенных] мер ... а не то его разыщут эринии, союзницы правды»; иначе выражаясь, оно обязано закатываться каждый день именно потому, что иначе будет записано в хюбристы, и его, как и любого преступника, покарают. Возможно ещё, что ранних философов вдохновила общегреческая концепция времени, которое, по их мнению, было двух видов — однонаправленное, становящееся, и зацикленное, неизменное. Если верить Видалю-Накэ, уже «у истоков греческой литературы друг другу противопоставлены два типа времени, в отношении которых уже возможно использовать определения „ощущаемое“ („воспринимаемое чувствами“) и „умопостигаемое“». Первое, соответственно, напоминает преходящий, устремлённый вперёд во времени мир, подобный тому, какой постулировал Гераклит, а также Платон, говоря о мире кажущихся вещей-теней; тогда как последнее, разумеется, есть находящийся в вечном покое и возвращении мир, точно такой, каким описывал своё вечное бытие Парменид, а Платон — занебесную область, мир идей ➡️. (Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 11/33) -
Эллиниcтика
⬅️⬆️ Как мы уже убедились, Фалес, что бы там ни думали некоторые, снабдил свою концепцию «всё есть вода» более или менее правдоподобным обоснованием. Это, впрочем, не мешает некоторым считать, что на самом деле гипотеза первого учёного (как и построения ряда других раннегреческих учёных и философов) в основе своей имела вовсе не научный метод, но была вдохновлена мифологическими сюжетами, или даже ими в минимальной обработке и является. «Некоторые полагают», пишет об этом Л.Я. Жмудь, «что ... [древнегреческие] философские системы и научные гипотезы возникают в результате рационализации прежних мифологических представлений, как бы вырастая из мифа в ходе его трансформации». Мифы, согласно этому мнению, получают как бы новую жизнь уже в иной ипостаси, другой сфере мысли. Перед нами, конечно же, в первую очередь желание хотя бы таким способом продлить жизнь мифу. Очень уж некоторым хочется, чтобы легенды не врали... Это возвращает нас к разговору о непрактичности; упоминаемые личности не понимают, что прелесть сказаний не в том, что они правдивы, то есть применимы, поскольку позволяют изучить некую быль, но в них самих по себе, в их художественной изощрённости, семиотической искушённости. Иначе говоря, такие типы весьма ограничены, и пытаются увидеть технэ и праксис там, где может быть лишь схолэ. Замечу, что такой взгляд сильно принижает деятельность первых греческих исследователей, которым оказывается нечем особо похвастаться. Ибо оказывается, что Фалес, в принципе, сделал немногое, он только лишь наукообразно пересказал некоторые мифы, был малозначительной вехой в движении «от мифа к разуму». Зачем тогда считать его учёным? На это нет причин, и потому сторонники концепции обычно из числа таковых Фалеса выписывают. Наиболее радикально настроен тут был Ф. Корнфорд (1912), убеждённый, что деятельность досократиков была не более чем секуляризацией прежних религиозных представлений, очень далеко зашедшим аллегорическим толкованием мифа. Он отрицал принципиальную разницу между мифологией и раннегреческой наукой, которая была заклеймлена презрительной кличкой натурфилософии. По словам структуралиста П. Видаль-Накэ (1981), «Корнфорд протягивает нить исторической преемственности между философской рефлексией и мифо-религиозным мышлением»; сам Видаль-Накэ также придерживался этого мнения, полагая, что «то, что мы у греков называем разумом, довольно часто оказывается мифом»; если ему верить, то мифология есть «недостающее звено» в генезисе науки и философии. Своя правда тут есть; как отмечает Жмудь, «в философских воззрениях VI-V вв. нередко можно встретить следы мифологических представлений и традиционных ходов мысли ... какие-то элементы мифа сохранились и были включены в новую систему». Касается это и Фалеса. Предпосылки к его теории о том, что «всё есть вода» можно обнаружить уже у Гомера, который бытие объявлял потомком титана Океана. Аристотель упоминает, что «уже первые богословы … изобразили праотцами всего возникшего Океана … и [говорили], что боги клянутся водой или, как они сами [поэты] ее называли, Стиксом», далее у него по логике то, чем клянутся, является более всего чтимым, а значит, и старейшим; Аристотель не уверен, «действительно ли это мнение о природе столь древнее и старое», однако сообщает, что «Фалес, говорят, высказывался о первопричине указанным образом». Стобей считает, что «по этой же причине и Гомер высказывает о воде такое суждение: „Океан, который всем прародитель“». Итак, уже Аристотель считал, что Фалес отталкивался от мифов, сочиняя свою философию. Стоит ли нам спорить с ним? ➡️ (Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 10/33) -
Эллиниcтика
⬅️⬆️ Последний пост о дебатах. Г-н Велецкий у себя пишет, что победил — странно было бы увидеть иное от подобной личности... Ну что же, а я уверен в обратном, в своей победе, и? Он хвастает, что его поздравляют с победой — слышу подобное и я в свой адрес. Всё немного сложнее, Максим, победа определяется не восхвалением толпы, она в другом, в том, удалось ли нейтрализовать воздействие оппонента на оную. Этого удалось добиться именно мне. Первым делом Максим, по своему обыкновению, снова солгал, заявив, что я теперь якобы невысоко оцениваю все его тексты, хотя ранее был мало в чём с ним не согласен. Достаточно просмотреть предыдущий пост, чтобы увидеть, что так я отзываюсь только о его рассуждениях, связанных с Античностью, и объяснил, почему; но Максим не может, видимо, не обмануть даже в мелочах. О других его мыслях я всё ещё прежнего мнения постольку, поскольку на них не влияют отмеченные мной у него проблемы, в числе которых отсутствие опыта и умений научного исследования и, важнее, непонимание, что таковые вообще могут быть, незнание языков, и, ergo, непонимание нюансов смыслов сложных терминов. В итоге он настолько упрощает сложную концепцию, что приходит к выводам, крайне далёким от реальности, что я и осуждаю. Оппонент далее срывает покровы, заявляя, что осведомлён о том, как я старательно искал, к чему бы у него придраться и таки нашёл... вот только я в первом же посте дебатов об этом же сам и написал. Мне предложили начать с ним дебаты, а это значит нахождение его слабого места, того, с чем я не согласен; так я и поступил. Странно это лишний раз освещать, но Максиму нужно принизить меня хоть как-то, ибо сам он предстал, что бы ни думал, далеко не в лучшем свете. Автор «Тетрадей» упоминает мой игнор ряда его замечаний по поводу предполагаемых или настоящих моих ошибок — тут он прав, я не стал многое у него разбирать, желая быть кратким, и потому отбросил всё, что только мог. Конечно, я мог бы пройтись и по этим тезисам оппонента, зря он надеется, что хоть там есть существенно меняющее ситуацию; воздержался я от этого, поскольку понял, что убедить в чём-либо оппонента невозможно, не в его правилах признавать ошибки, не считая мелочей, причём как раз самых спорных — насчёт Аполлона его согласие преждевременно, там как раз придраться есть к чему. Максим показательно сдаётся именно затем, чтобы потом сказать, что не твёрдый лоб, что способен сменить мнение, но зря думает, что кого-то обманул этим. В общем, Максим уступил в мелочах, надеясь победить во многом. Аналогично поступаю и я. Как я сказал, самого его убеждать бесполезно, и, поняв это, я общался уже не с ним, а с читателями, и поэтому не стал отвлекаться, размениваться на второстепенное, но бил по главному, и именно это построение, как бы ни надеялся на обратное Максим, оказалось лежащим в руинах, в тучах поднявшейся пыли. Подлинную победу я достиг как раз здесь: многие с удовлетворением сообщили, что дилетантские построения оппонента насчёт «матриархальной религии Великой Матери», которой, если верить Максиму, это его основной тезис, будто бы всегда втайне придерживалась греческая чернь, оказался полностью дискредитирован в их глазах, истреблён; сделать это было надо, сказали они, ибо, не будучи специалистами, могли бы и клюнуть на тезис, вообразить, что он имеет отношение к реальности. Всё остальное второстепенно, важнее всего этот триумф учёного исследования над болтовнёй, над ложной и ошибочной концепцией, развенчание мифа. Иначе говоря, произошло подлинное просвещение, что и есть истинная victoria. Я советую Максиму в дальнейшем воздержаться от рассуждений на темы, в которых он не разбирается. В этом корень его проблемы, присущей, увы, столь многим; например, вполне ув. мной г-н Савватеев за пределами математики превращается в жуткого и почти нерукопожатного мракобеса. Если же Максим не одумается, а так, увы, скорее всего и будет, публика мной уже предупреждена, что от его размышлизмов на тему Античности нужно держаться подальше. В остальном желаю ему удачи, он, кажется, и правда неплохой отечественный философ и достоин в этом отношении поощрения. -
Эллиниcтика
⬅️⬆️ Дебаты с г-ном Велецким подходят к завершению; в очередном ответе он написал так много, что это ему пришлось выложить отдельным файлом. Взаимностью не отвечу, буду краток. В последний раз мной вовсе не зря было озвучено, что оппонент, очевидно, куда более философ, чем учёный, и сразу ему предложил хоть отчасти признать заблуждения. Всё потому, что исследователь первым же делом учится отбрасывать те свои теории, которые не подтверждаются, не привыкает к ним. Максим не таков, он буквально мёртвой хваткой вцепился в своё построение, ошибки он признавать и не думает. Если же он в чём и убеждён, то об этом просто умолкает, например, не говорит более о матриархальности или орфиках. Гамбитус автор «Тетрадей» тоже уже не защищает, а вот за Лосева вступается вновь, хотя то, какую ерунду транслировал Лосев под видом исследований по греческой религии, прекрасно сам же и описал. Так зачем, спрашивается? Кажется, понимаю: оппонент явно видит в Лосеве себя, ибо подобным же образом выдаёт собственные теософские построения за взгляды древних, совершает такую же подмену понятий, как и Лосев, схоже вводит нас в заблуждение, дурит; в этом и дело. Любопытна его новая тактика. Попытка найти у Зайцева хоть что-нибудь мне в противоречие успехом не увенчалась, но сам опыт оппоненту пришёлся по вкусу. Теперь он, нимало не смущаясь, говорит, что сумел по-быстрому нагуглить авторов, которые считают иначе, нежели я. Нагугленное он не устаёт нахваливать, новые авторы у него сплошь «замечательные» и «фундаментальнейшие»... при том, что видит он их, как признаётся, впервые. Сам принцип, конечно, представляет собой великую наглость. Автор «Тетрадей» убеждён, что можно всерьёз рассуждать на тему, которую изучил по верхам за пару дней, выстраивать на этом основании концепции, системы. Он напоминает школьника, просмотревшего статью в википедии и на этом основании пререкающегося с настоящим специалистом. Это та самая «полуграмотность», которая, по С.В. Волкову, «куда хуже полного невежества», ибо «неграмотный по крайней мере сознает свою ущербность и не лезет „на равных“ спорить и тем более поучать публику. Полуграмотный разницы между собой и знающими не понимает. Зачастую подвергается сомнению и сама необходимость что-то знать, коль скоро можно посмотреть в Интернете. Но в любом случае достаточно большой объем знаний надо иметь в голове … Люди знающие и люди „могущие посмотреть“ — и мыслят по-разному». Всё так, у Максима ничего этого нет. Да и зачем? Ведь и правда можно же погуглить. Ранее я убедительно показал, что концепция универсальной «матриархальной Великой Матери» является устаревшей; оппонент это усвоил, ни о чём таком уже не заикается. Правда, он нагуглил другую, более умеренную версию, эдакую малую колесницу, которая ограничивается мнением, что у минойцев было не множество, а одна богиня с ипостасями. Тут же он сделал вид, что только этой версии всегда и следовал, хотя из Лосева и Гамбутас мог почерпнуть только предыдущую, и притворился, что всё это время я критиковал не прежнюю, но новую. Он указал, что у последней сторонники всё же есть, и значит, я ошибся, заявляя обратное. Что же, весьма низкая выходка, г-н Велецкий; я, естественно, противник и этой другой версии тоже, но я бы никогда не сказал, что у она, в отличие от другой, никем вообще не разделяется. У тех, кого нагуглил Максим, «не вызывает никаких сомнений», что за минойскими фресками «может стоять только ... образ Великой Богини Матери», одной, а не множества богинь. Напоминаю, что там просто-напросто рассматривали изображения женщин, увидели, что у тех мало сходств, и вообразили, что они изображают одну богиню; это всё. ВСЁ. На деле мы не знаем, богини ли это вообще, есть мнение, что жрицы. Всякая «реконструкция» минойской религии отталкивается от argumentum ex silentio; выдающемуся археологу Нанно Маринатос (1993) это не по вкусу, она верно указывает, что «иерархию и отношения богов пантеона трудно определить по одним изображениям» и благоразумно отказывается это делать ➡️. -
Эллиниcтика
⬅️⬆️ Можно копнуть и поглубже. Как пишет историк Кэти Гэр (2009), Артур Эванс «восстановил» свои критские находки буквально из ничего, «многие наиболее известные фрески … почти целиком являются творениями Жилерона, по словам его критиков»; речь о художнике, работавшего с Эвансом, позднее заподозренного в торговле подделками. Сомнительные моменты в раскопках Кноссоса подмечал уже Богемик; его мнение о полной мистификации я не поддерживаю, однако то, что Эванс изображал Крит совсем не таким, каким его нашёл, известно отлично. Так, в 1895-1896 он обнаружил стены, но потом сделал вид, что ошибся, желая сочинить облик небывало мирного общества. За этим же ему понадобилась и матриархальная богиня, дополнявшая образ, при том, что в 1895 г. Эванс отвергал эту концепцию, но в 1901 уже передумал. Делал он это всё для достижения краткосрочных политических целей, которых, кстати, добился. Минойских мотивов у греков и правда немало, это несомненно. Но их распределение в греческой мифологии вполне равномерно, и не наблюдается, как бы ни хотел того Максим, их локализации в некоей отдельной «народной религии», будто бы противостоящей «олимпийской». Напротив, много минойского можно найти как раз в богах-олимпийцах, например, в Афине, которая при этом очень почитается Гомером, хотя по г-ну Велецкому такого быть никак не может. Рожает её самолично Зевс опять же вовсе не потому, что патриархалы узурпировали право на плодородие, а из-за великого сходства Зевса и Афины в плане культовой принадлежности как покровителей города. Связь их так сильна, что логично бы им быть мужем и женой, но тогда Афина потеряла бы независимость, вот и всё влияние патриархата; посему близость их была подчёркнута иначе: прямым рождением. Автор «Тетрадей» всё ещё воображает, что минойцы в основном передали грекам земледельческие мотивы. Маринатос, однако, полагает минойскую цивилизацию «сложной и городской», и считает, что «вопрос плодородия доминировал в её религии не более, чем в любой другой». Зайцев сообщает, что «из богов олимпийского пантеона больше всего минойских элементов сохранила именно Артемида», в которой нет ничего от земледелия, она владычица зверей и рощ, и только; при этом ей построено святилищ больше, чем любому другому богу, народнее некуда. В общем, вполне справедливо мнение приведённого самим же оппонентом Буркерта, называющего «насилием над реальностью» попытки разделения греческой религии. Зачем вообще Максиму так сильно нужна эта единая богиня, та самая Великая Матерь? А всё очень просто, он воображает культ христианской Богородицы её прямым развитием, мечтает «провести единую линию от минойцев к христианам», ищет непрерывную традицию, которую якобы сохранили и пронесли сквозь времена низы общества, невзирая на сопротивление. По г-ну Велецкому выходит, будто народ только и ждал, когда ему дадут религию, отвечающую его потребностям, и именно ей стало христианство; на деле «запрос на спасение» появится только в эллинизм и будет продуктом дегенерации античной ментальности. Вообще же размышлизм Максима является попыткой доказать, будто наступившие Тёмные века стали воплощением чаяний европейцев, что скотство и азиатское мракобесие для нас являются естеством, нормальностью, которой мы всегда алкали. Это не просто неверная, но ещё и невероятно оскорбительная инсинуация. Как сказал Богемик в ответ как раз на подобные построения, «говоря совсем просто, это наезд и опускание»; отношения автор такого философского гопничества достоин соответствующего. Это, впрочем, вовсе не новая мысль, апологеты Средневековья давно плодят подобные рассуждения, пытаясь доказать, будто греки были такими же ничтожествами, и потому так много внимания уделяют тем же орфикам, невероятно раздувая, преувеличивая роль этих маргиналов. Поступает так и оппонент, ибо он не ищет истину, но создаёт идеологию, а её суть, по Волкову, «оперирование нетипичными примерами, неправомерными обобщениями, подача исключений как правил, а правил – как исключений, игнорирование количественных соотношений, забивание сознания эффектными штампами»... Всё так, именно это мы и наблюдаем ➡️. -
Эллиниcтика
⬅️⬆️ По поводу орфиков оппонент, впрочем, уже понял, что они ну никак не подходят на роль «народной религии», и теперь предлагает взамен дионисийские культы. Последние, однако, не являлись религией спасения, ибо ещё не знали реинкарнации, кою изобрели только орфики; что характерно, заимствовало оную затем вовсе не простонародье, но пифагорейцы, поголовно высшая аристократия, хотя по Максиму она должна бы верить в гомеров Аид... Элевсин, в свою очередь, общегреческий интерес привлёк только при тиране Писистрате в VI в., а значительное число посвящённых приобрёл и вовсе к III в. Оппонент прав, говоря, что «это ... „эзотерическая“ индустрия», что «речь ... о большом бизнесе», но зря думает, будто клиентурой там был народ. Когда же автор «Тетрадей» начал прибегать к гуглопереводу, всё наконец-то встало на свои места. Оказалось, что он совсем не владеет языками, причём истинно по-советски не понимает, а в чём, собственно, потеря. Для исследователя, однако, это недопустимо, незнание хотя бы английского (а лучше ещё французского и немецкого) в наши дни не позволяет быть успешным учёным в гуманитарной сфере. Из актуального на русский сейчас не переводится вообще ничего, все, кому это нужно, читают в оригинале; так делаю и я. Г-н Велецкий так не может, а потому не может и быть компетентен. Ещё хуже проблема с языками становится, когда мы переходим к самим древним текстам. Максим всё ещё не согласен, что греки не знали девственности; предложенную Джулию Сиссу читать он не собирается, заочно критикует, и возражает переводными Еврипидом и Диодором. У них, говорит оппонент, соответствующее слово, мол, переведено как «девственность», ну так и чего ещё рассуждать-то? Насочиняли там эти специалисты чего-то, да зачем они нужны, ему виднее... Перед нами воплощение слов Волкова, писавшего, что «люди тратят жизнь, сотни тысяч часов работы для прояснения одного из аспектов одной из тем истории одного периода одной страны, для чего необходимо предварительно потратить массу времени на усвоение „контекста“, а во многих случаях — изучить всякие древние и сложные языки и т.д. Чтобы подвергнуть сомнению результаты, надо, по крайней мере, сделать ту же работу, только еще больше и еще лучше. А когда приходит наглый придурок, чего-то там немного читавший и заявляет, что это все ерунда, а „мне вот кажется“, то не удивительно, что значительная часть коллег кратко ответила бы с использованием нецензурных выражений». Правда, очень хотелось именно так и поступить; соблюсти греческий идеал сдержанности было как никогда трудно. Действительно, никаких представлений о контексте, ситуативности г-н Велецкий не имеет. Например, еврипидов Ипполит как сын амазонки является носителем варварского начала, сексуальности негреческого типа, ещё он как бы обаблен, феминизирован, в общем, много нюансов, как пример не подходит никак. Но г-ну Велецкому это всё не интересно, он ведь все смыслы древних трагедий уже открыл сам. Он не представляет, да и не хочет, что παρθενία — термин со сложной судьбой, с ним разбираются профессоналы, в отличие от него, древнегреческий прекрасно знающие, и пришедшие к однозначным выводам. Так, проф. Кен Довден пишет, что «παρθένος есть девица (maiden), а не девственница (virgin)», а проф. Виши Чаокани — что «исследователи ... подчёркивают социальный смысл термина παρθένος, настойчиво переводя его как „девица“ (maiden)». Впрочем, зачем это изучать? Ведь Максиму и так всё ясно. На деле исследования затем и нужны, что спецы уже изучили вопрос вдоль и поперёк, и надо не изобретать велосипед, но входить в режим «молчать и слушать, когда тебе говорят»... но какой Шариков на это способен? Перед нами дилетант, позволяющий себе рассуждения на темы, в которых не разбирается и не может разбираться, ибо не имеет инструментария. Его построения на тему древнегреческой культуры и, в частности, философии, как следствие, поверхностны, пусты и попросту не могут иметь какую-либо ценность. Их следует просто отбросить, что я и советую сделать всем, кто будет входить в контакт с размышлизмами ув. г-на Велецкого. На том и закончим. -
Эллиниcтика
⬅️⬆️ Нельзя сказать, что до греков человечеству не было свойственно задаваться вопросами причинно-следственного характера; как справедливо пишет Зайцев, «выдвижение предположений, призванных объяснить то или иное явление природы … практиковалось с незапамятных времен везде, где только имелось стремление искать объяснения». Однако такие попытки имели, как он указывает, как правило, мифологический, т.е. сверхъестественный, иррациональный характер. Только греки пошли дальше, совершив революцию в мышлении; ведь, по А.И., «ученый должен безжалостно отбрасывать … объяснения, из которых нельзя вывести дедуктивным путем … доступные проверке следствия, как, например, объяснения через деятельность поступающих по своему капризу богов. Это различие и ведет нас к дедуктивному элементу в научном исследовании, который, как мы увидим, сложился только в Греции и оказался решающим для формирования научного метода в целом». Однако вопросы тут возникают всё те же. Зачем вообще грекам понадобилось отказываться от типа мышления, присущего всем прочим народам, отодвинуть подальше всю эту магию и волшбу? Что именно сподвигло их выработать обычай, склонность, сохранявшуюся даже много позднее, в эллинистический период упадка? Тогда, как сетует современный теолог В. Лега, для греков, в частности, Плотина, всё ещё «было бы верхом безумия предоставить решение ... не разуму, а вере»; он по Лега, «ищет „научного“, строго доказанного пути». Всё дело оказывается в мало для кого являющейся секретом особой склонности греков к соперничеству. Постойте, могут тут спросить некоторые, но как это вообще может быть связано с наукой и рациональностью? Что же, соревноваться греки любили так сильно, что Я. Буркхард даже сочинил для этого особое название — агональный дух (от слова ἀγών, «агон»). Агон представляет собой апофеоз, максимальное развитие компетитивности; в подобном обществе соперничество и состязание пронизывает все сферы жизни, составляет саму ткань жизни человека, она вовсе не мыслится без борьбы за первое место, абсолютное превосходство. Превзойти всех и каждого, стать наилучшим, достичь всеобщего признания и, как следствие, κλέος («клеос»), неувядающей славы, было стремлением, составляющим сердцевину души любого грека; совсем недаром греки выбрали отправной точкой своей истории не что-то ещё, но учреждение Олимпийских игр в 776 г. Всё вышеописанное резко контрастирует с ценностями, которые были приняты во все времена на Востоке или в любых других обществах за пределами Европы, а также в ней самой до, за пределами греков и после них, в период упадка и азиатизации, известный как Средние века. Соревнование традиционное общество не уважает, напротив, стремление превзойти авторитет там не понимается, осуждается. Великих учителей там не нужно догонять и уж тем более перегонять, но поклоняться им, приближаться, пытаться уподобиться. Традиция требовала бы падать в ноги перед тем же Гомером, о критике его не могло быть и речи, подобно тому, как в Средние века было с Аристотелем, с которым не соглашались только если он противоречил ещё большему авторитету — Библии. Греки же, которым были не чужды амбиции, поступали иначе; так, Гераклит всячески поносит слепого аэда, причём за его достоинства, в частности, за «многознание» — всё потому, что принизить величие это также и способ самому подняться ➡️. (Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 8/31) -
Эллиниcтика
⬅️⬆️ Соревнование отвечало уже описанной склонности греков к непрактичному, оно было ценно для греков не потому, что несло пользу. Не было никакого применения, к примеру, у умения хорошо ездить на колеснице, которые в бою греками перестали использоваться уже в геометрическую, гомеровскую эпоху; это, однако, не мешало древним на постоянной основе соревноваться в гонках на оных на протяжении всей своей истории, начиная от первого упоминания в Илиаде и заканчивая Византией. Но соревнования в спорте знали и другие народы, в частности, ближе всех к грекам были в этом египтяне. Не это делало древних уникальными. Суть агона, отличие его от обычного соперничества заключается в неумеренности, такая культура ищет любой возможности для битвы за первенство, и легко захватывает новые области. Уже гомеровские греки соревнуются и в духовной сфере, и далее это только усиливается. Древние начинают искать способ прославиться и здесь, сочинив какое-нибудь произведение, создав шедевр. Де Токвиль в своё время заметил, что «полет мысли научного гения не нуждается в поддержке: достаточно и того, чтобы ему не мешали», однако, как указывает Л.Я. «для того, чтобы наука как социальная деятельность сложилась и обрела устойчивость, непрепятствования ... мало. Устойчивостью обладает тот социальный институт, который основан на тех же нормах, что и общество в целом». Греки, как мы видим, создали атмосферу, которая не только не препятствовала, но и крайне поощряла этот непрактичный тип деятельности, который, напомним, по всему остальному миру сурово карался. Жажда славы, которая была для греков всем, привела к появлению авторской литературы, то есть, собственно, такой, у которой указан автор, что совершенно не встречалось в Азии или ещё где-либо. Древние изощрялись в словесности во многом потому, что надеялись быть на слуху у современников и остаться в памяти потомков. Нетрудно увидеть, что в наши дни вся литература ориентируется в этом плане на греков, а вовсе не на аборигенов. Древние уже тогда заложили основы, по Л.Я., утвердили «черты, столь же близкие современной нам литературе, сколь и далекие от того, как развивалась ближневосточная „словесность“». Желание прославиться в не меньшей степени важно и в науке, ибо учёный обязан в равной степени быть предан истине и жаждать признания; как заметил один нобелевский лауреат, «доминированием этих двух страстей объясняется вся жизнь исследователя». По Жмудю, «надлежащим образом награждая славой и уважением тех, кто доказал геометрическую теорему, нарисовал географическую карту или объяснил, что Земля имеет сферическую форму, греческое общество сделало гораздо больше для раскрытия когнитивного потенциала человека, чем организационной или финансовой поддержкой». «С соревнованием ради славы связаны нормы, типичные как для античной, так и для современной науки», пишет он, и называет в их числе стремление к признанию за достижения, и связанные с ним претензии на оригинальность открытий борьбу за приоритет в случае спорности авторства. Занятие научными исследованиями, публикация открытий, как выяснилось как раз во времена Фалеса, оказалось одним из самых лучших способов достичь клеос. «Математики очень быстро убедились», пишет Жмудь, «что лишь применение строгого логического доказательства позволяет добиться … неопровержимых и, следовательно, общепризнанных результатов»; ибо «любой скептик мог самостоятельно пройти по всем его этапам и убедиться в его неопровержимости», продолжает он; прежний «эмпирический … метод … не обладал такой убедительной силой», а, значит, «был ненадежным средством в достижении успеха». Поэтому греки и посвятили столь много времени и сил науке, и даже создали сам научный метод: ибо всё это было крайне необходимо для достижения высокого положения, статуса в их обществе, невероятно уважалось и ценилось там. (Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 9/31) -
Эллиниcтика
Постов становится всё больше, так немудрено и запутаться в них. Само собой напрашивается создание НАВИГАЦИИ по ним. Итак, великая библиотека перед вами, все манускрипты пронумерованы, выбирайте нужный. Дебаты. С Криптоплатоником (Зотовым) о греках, труде, спорте и философии: 1.1, 1.2, 2.1, 2.2, 2.3, 3.1, 3.2, 3.3, 4, а также 5.1 и 5.2, оставшиеся без ответа. С Велецким о греческой религии: 1.1, 1.2, 2.1, 2.2, 2.3, 2.4, 2.5, 2.6 Критика. О дилетантизме И.Е. Сурикова: 1.1, 1.2 Статьи/серии постов. «Расплетая греческую ДНК: могла ли причиной успехов древних быть их «нордическая» кровь?» 1.1, 1.2, 2.1, 2.2, 3.1, 3.2, 4.1, 4.2, 5.1, 5.2, 6, 7.1, 7.2. «Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?» 1.1, 1.2, 2, 3.1, 3.2, 4.1, 4.2. Отдельные посты. Греки и два вида времени: 1, 2 и 3. Аристотель и аморальность глупости: 1 и 2. Ложная скромность и греки: 1 и 2. Максим М., Элли и дядя Чарли: 1 и 2. Гребни античных шлемов: 1 и 2. Христианские храмы были римскими туалетами? 1, 2 и 3. О ВВП Рима: 1. -
Эллиниcтика
Как уже отмечалось, на Востоке не только не было принято строить те ужасные доказательства, которые нам всем так надоели ещё со школы, но о них даже не имелось и представления, никто в принципе не понимал, что такие вообще могут быть. Всё изменили греки. Но почему так вышло? Почему никому до них этого не пришло в голову? Зачем, спрашивает Зайцев, «Фалес Милетский стал доказывать геометрические соотношения, которые были давно известны вавилонянам, легко проверяются измерением и до той поры не вызывали ни у кого желания обосновать их цепочкой рассуждений? Почему Анаксимандр попытался создать механическую модель солнечной системы, явно ненужную ни для поддержания в порядке календаря, ни для мореплавания?» Всё оказывается довольно просто. Ведь от того, что Фалес или Пифагор принялись доказывать всем известные истины, поменялось немногое, не так ли? По крайней мере, поначалу. Их деятельность не несла никакой видимой пользы... Полезность их проявилась много позднее, предсказать её было нельзя, да о ней и не думали. Поэтому она не могла бы осуществиться в каком-либо обществе, кроме древнегреческого. Где угодно за пределами Греции то, чем занимались первые греческие учёные и философы, было бы немедленно пресечено; как минимум, оно не встретило бы никакого поощрения и быстро бы завершилось. В абсолютном большинстве обществ дозволяется только та деятельность, которая понятным, очевидным для всех образом полезна, причём в самой краткосрочной перспективе; всё же непривычное, необычное не допускается, экспериментальное, опытное нимало не уважается, но, против, подавляется. А.И. указывает, что «всякое, так сказать, нормальное общество препятствует любому духовному творчеству, не связанному с практической целью, и тем самым тормозит развитие культуры». Греки же сокрушили в себе эту «нормальность», преодолели посредственность. Древние же вознеслись над диктатом традиции, не позволили ей навязывать им свою волю. В обычных, или, как А.И. их назвал, «нормальных» обществах, то есть абсолютном большинстве их, «нормы очень жестки: они определяют еще при рождении ребенка его будущее место в обществе … диктуют взгляды на мир, на себе подобных и на сверхъестественные силы. Отклонение от этих норм немедленно ставит нарушителя перед угрозой утраты связей с обществом или даже прямой расправы, так что все такие отклонения возможны лишь как исключение». Эту «нормальность», состояние по умолчанию, настроенное радикально прагматично и враждебное всему новаторскому и не имеющему явной полезности, можно охарактеризовать как Средневековье; действительно, в Европе именно так называется эпоха, когда творческие силы совсем иссякли и возродились вновь только в эпоху Возрождения, или Ренессанс. Но опять же, весь прочий мир пребывал в Средних веках всю свою историю, и не знал такого наименования только потому, что не терял того, что упустила с их наступлением у себя Европа: блистательную Античность. Такой когда-то была и Греция, например, ещё в микенские времена ничем не напоминавшая известную нам; чтобы последняя смогла состояться, понадобился полный слом всех и всяческих устоев, гибель традиции. Именно это и привело к соответствующему расцвету эллинской цивилизации; «при сопоставлении быстроты разрушения традиционного уклада со степенью участия тех или иных греческих государств в культурном перевороте мы получаем … весьма определенную картину соответствия», пишет А.И. Там же, где традиция держалась, не было и того культурного бума, который всякий связывает с классической древностью; характерным примером является Спарта, где жили, по А.И., «выражаясь современным жаргоном, „запрограммированные“ на всю жизнь όμοιοι („гомои“, они же „равные“ или спартиаты — Б.)». (Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 6/31) -
Эллиниcтика
Итак, греки преодолели «норму». Их, в отличие от всех остальных, интересовало не только то, что можно применить здесь и сейчас, но совсем даже напротив — непрактичное их влекло куда больше, настолько, что чем больше знание имело применимости, тем более оно ими презиралось... Надо сказать, современная школа наследует эту черту напрямую от древних. Неправда ли, что в наши дни многие, кого изрядно утомляла чрезмерная умозрительность школьной математики, задавались вопросом, зачем это вообще изучать, как это пригодится в жизни? Те, кто в итоге осмеливался задать вопрос такого рода, в ответ скорее всего слышали мысль, восходящую к цитате, приписываемой Ломоносову, что-де «математика ум в порядок приводит», слышали те или иные уверения в том, что изучаемое ими с таким трудом всё-таки к чему приложимо, применимо, в общем, вовсе не бессмысленно, а очень даже нужно. Такие ответы, однако, являются потешным рационализаторством тех, кто и сам не в курсе, чем он тут занимается. Те, кто к ним прибегает, тоже убеждены, что всякое знание изучается для вполне конкретной цели, есть приложение к чему-либо, нужно, чтобы зарабатывать в поте лица на кусок хлеба. Школа, однако, задумывалась вовсе не как заведение, где даются полезные знания, она как раз и должна обучать такому, что принципиально не пригождается. Знание, которое нужно для выживания, для труда, греки считали откровенно позорным, уделом ремесленников, батраков или рабов, общем, всяких непрестижных слоёв общества. Таким в школе делать нечего, им надо в училища, где дают полезные знания, а школы для другого. Собственно, термин σχολή («схолэ»), от которого происходит слово «школа», означает «досуг», «свободное время». Схолэ было способом продемонстрировать свою принадлежность к сливкам общества, показав, что это самое время у тебя в наличии: занимавшийся изучением такого, что было ценно только само по себе, а не зачем-то, чистым познанием, чем-то, что в принципе не способно быть ремеслом, чем-то, что может прокормить, практиковал т.н. «демонстративное потребление»: он показывал, что может себе такое позволить, что не нуждается в обучении тому, что нужно будет для пропитания. Схолэ, таким образом, противопоставлялось ремеслу, или τέχνη («технэ»). Тот, кто занимался технэ, к схолэ, т.е. науке и философии, уже не мог быть пригоден: так, Платон в «Государстве» сетовал, что «философия привлекает многих людей, непригодных к занятиям ею, поскольку их тела деформированы производственным трудом, а их души искалечены ремесленной деятельностью» (на заметку некоторым, к слову). Характерно, что Платон ненавидел софистов в том числе потому, что они обучали риторике, практичному навыку, далеко не схолэ. Тогда как знание, наука (ἐπιστήμη, «эпистеме»), по Аристотелю имела отношение только к теории (θεωρία); технэ же, тесно связанной практикой (πρᾶξις, «праксис»), в этом было отказано. Наилучшим способом жит древними полагался, соответственно, βίος θεωρητικός («биос теоретикос»), «созерцательный образ жизни». Кто же не обладал престижным непрактичным знанием, настолько не уважался, что по отношению к нему можно было, например, не соблюдать договоров. Так, Стрепсид, герой Аристофана, отказывается возвращать долг кредиторам, потому что те не разбираются в τά μετέωρα («та метеора»), астрономии. Последнее, надо сказать, вполне актуально; я знавал человека, над которым посмеивались, как над простачком из-за того, что он был не в курсе, что Солнце больше Земли, и постоянно под разными предлогами отказывались отдавать занятую внушительную сумму. (Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 7/31) -
Эллиниcтика
Философ Максим Велецкий не оставил без ответа мою критику его концепции, хотя и не согласился с ней. Впрочем, я этого и не ждал. Какие же это дебаты тогда бы были? Итак, у г-на Велецкого всё ещё «не вызывает никаких сомнений», что была некая «хтоническая религия с земледельческим культом Матери-Земли, которая предшествовала небесной религии индоевропейцев и восходила к минойской и крито-микенской эпохе». Напомню, он убеждён, будто эта религия и была народной, тем, во что веровали греческие простолюдины, тогда как Гомер, на его взгляд, описал веру аристократии. Эта гипотетическая религия, по г-ну Велецкому, была матриархальной, включала в себя орфизм и Элевсинские мистерии, крайне напоминала христианство, и в итоге, по г-ну Велецкому, оказывается, что с приходом оного мало что изменилось. Он остался непреклонен, несмотря на то, что я возражал по всем пунктам. (Хотя, может, и не остался? Ведь Максим пишет, что я «прав в главном своем выводе» — о том, что все греки верили в одно и то же, в олимпийских богов. Ну что же, тут можно бы и закончить? Нет, конечно, ведь есть ряд нюансов.) Придётся повторить, но быть подробнее. Никакой «гомеровской религии» и не может быть, ибо Гомер писал для практически неверующих людей. Его дело продолжили Гекатей и Ксенофан, религию уже откровенно высмеявшие. Но не потому, что описанные аэдом боги так плохи, как думает г-н Велецкий; наоборот, плохи они, потому что греки тогда уже дошли до той степени рационального мышления, которую мы настигли в эпоху Просвещения. Недаром Бертран Рассел называет гомеровскую непочтительность к богам «вольтеровской»... Так, для Игоря Сурикова «совершенно несомненно», что «по сравнению с более ранними древними обществами, да даже и по сравнению с более поздними … античное греческое было несоизмеримо, на много порядков более рациональным». Он считает «вполне закономерным, что один и тот же народ … создал гомеровские поэмы и породил первые в истории мировой культуры философские системы». Иначе говоря, не богов отвергли из-за Гомера, а Гомер выражал тенденцию к неверию, к отказу от сверхъестественного, к философии и науке. В этом и состояла потребность, духовный запрос греков, а не к очищению или спасению, как воображает г-н Велецкий; греки ещё не были так жалки. В общем, у Гомера мы видим не веру для аристократии, но мотивы той самой народной веры, которую он пересказал с юмором для развлечения аристократов, а вера аристократии была отсутствием веры. Являлись ли поэмы Гомера «синонимом греческой религии», как думает автор «Тетрадей», главным источником знаний о богах? Нет, это не так. Так это было для нас в XIX в., но сами древние считали иначе. Описанное Гомером вовсе не стало общепринятым. Достаточно сказать, что даже в Афинах, где Гомера впервые записали, Зевса не считали отцом богов, им полагали Аполлона: тот, кто хотел стать гражданином, по Аристотелю, должен был иметь алтарь Аполлона-Отца и Зевса-Брата. Г-н Велецкий считает, что Гомер установил столь авторитетный канон, что даже Платон из-за этого считал Зевса главным богом... Очередное заблуждение, Платон в «Эвфидеме» заявляет иное: «нет никакого Зевса Отчего, но существует только Аполлон Отчий». Максим спрашивает также, если Гомер не был религиозным авторитетом, то почему его тогда ненавидят Гераклита с Платоном. Хочется спросить, читал ли он сам этих авторов — ни один из них не нападает на Гомера за то, что тот автор альтернативной религии. Цитату Гераклита вообще Максим обрезал — тот хочет выгнать и высечь не только Гомера, но и Архилоха. Последний ничего религиозного не писал; неприязнь Гераклита, таким образом, именно против поэтов. То же верно и для Платона, тот мечтал выстроить тоталитарное государство, в котором были бы под запретом вообще все поэты, а не только Гомер. Итак, всё то, что автор вообразил «прописными истинами», оказалось его заблуждениями. Велецкие тетради Важно подчеркнуть, что говоря о матриархате, я имею ввиду подразумеваю под ней именно тип религиозности, а не то, правили ли женщины мужчинами (историкам это должно быть интересно, но меня этот аспект совсем не волнует). И то, что хтоническая религия с земледельческим культом Матери-Земли предшествовала небесной религии индоевропейцев и восходила к минойской и крито-микенской эпохе, не вызывает у меня никаких сомнений. Профессор Зайцев, которого уважаемый Павел явно котирует (и как мне кажется, именно у него взял идею о устарелости теории доиндоевропейской матриархальной религиозности), пишет на этот счет весьма интересные вещи: «Здесь, однако, приходится считаться с тем, что греки, как и все индоевропейские народы, придерживались строго патриархальных порядков. Таким образом, эпоху религии Матери-Земли, обусловленной матриархатом, приходится приписывать народам, жившим в Греции до греков, у которых, действительно, роль женщины в обществе была более заметной, и богини в религии заметно выходили на первый план.…
-
Реклама
-
Эллиниcтика
Важно отметить, что автор концепции в какой-то момент оказался в плену собственного построения. Сравнение с христианством оказалось фатальным для него, ибо Максим попытался подогнать греческие реалии под ситуацию этой религии. Это в христианстве любое отступление от канона есть ересь, отлучение, костёр и Крестовый поход (напомню, что пафосный великий раскол между католичеством и православием заключается в... добавлении одного-единственного слова), и потому всё очень унифицировано, единообразно; если бы кто-нибудь здесь нашёл в нём неизвестные пласты, в которые, как оказалось, тоже верит множество людей, это был бы и правда повод говорить о «религии внутри религии». Но религия греков не была таковой. Там канона не было, и быть не могло; каждый город, каждая деревня верила в что-то очень своё. Это разнообразие для т.н. «язычества» вообще естественно, как дыхание. Грани, нюансы, особенности там повсюду, и выделять их можно сколько угодно; поэтому крайне произвольны все эти попытки выдумать, сочинить, например, отдельную «религию Диониса», ибо «религия Диониса» будет отличаться от самой же себя в соседнем месте, вполне вероятно, и поболе, чем от «религии Аполлона» в том же самом. У двух аристократов из разных городов или крестьян из разных деревень будет не менее, а то и более разный бог, чем у соседствующих аристократа и крестьянина. Нужно ли вообще искать «народную религию», если она окажется в иных местах более отличной от самой себя, нежели от «религии аристократии» из той же местности? Вопрос риторический. Теперь возвращаемся к тому, какой же видит г-н Велецкий эту народную религию. Что такое, для начала, «хтонический»? Максим, очевидно, воображает, что это синоним слова «земледельческий». Однако автор «хтонической» концепции, Альбрехт Дитерих (1905), считал как раз, что Мать-Земля, дающая урожай, противоположна Хтону, глубинам земли (собственно, χθόνιος означает «подземный»). Лишь советские авторы вроде Лосева придали этим противоположностям гегелевское единство. В первоначальном (и академическом, так «хтоническое» понимают во всём мире за пределами советской историографии) смысле хтоничны Аид, Персефона, Геката… но им никто и не поклоняется, не было их культов; «хтонической религии» и быть не может. Или может? Если и так, то обнаружим мы её в очень неожиданном месте, а именно... у Гомера. Ведь его аудитория, как далеко она ни зашла в своей светскости, ещё не лишилась совсем веры. Как пишет Роберт Виппер, «гомеровские греки далеки от того, чтобы быть атеистами ... они полны религиозных страхов и суеверий. Особенно боятся они подземных богов ... Боятся они также духов умерших». Получается, аристократия, для которой пел Гомер, более всего опасалась и чтила... как раз таких богов и существ, которых и можно со всем основанием называть «хтоническими»! Иначе говоря, «гомеровая религия» вполне «хтоническая» и есть... Даже как-то неловко вышло за моего оппонента, который вслед за Лосевым противопоставляет одно другому. Ещё тут можно вспомнить Элевсин, который будто связывает «хтоническое» в обоих смыслах, ведь Персефона там дочь богини плодородия и жена бога подземного мира… Увы для Максима, нет: дочь Деметры изначально звали Корой, а похищал её Плутос; лишь сильно позднее двое последних были отождествлены с Персефоной и Аидом. Советский вариант концепция имеет смысла не больше, ведь никакого движения от «земледельческой» стадии к «героической» нет, развитие религии не является линейным и предрешённым, как воображали в XVIII в. (или советские авторы в XX в. — прямо-таки демонстрирует, насколько «друзья народа» катапультировали нас назад, неправда ли?), они вовсе не движутся от «фетишизма» и «тотемизма» через политеизм к монотеизму. Уже Фридрих Велькер (1857) опроверг все эти построения, установив нелинейность и своеобычие у каждого отдельного случая. -
Эллиниcтика
Орфизм, как я указал, не может быть проявлением древнейшей религии, ибо он крайне позднего происхождения. Максим отвечал, что обратного и не говорил... слабо понимаю, как тогда всё это может сойтись. Он воображает, видимо, что орфизм каким-то образом вылупился из пережитков догреческой религии, потому же считает его «матриархальным». Это допущения, которые никогда и никем не были доказаны; но даже будь они истиной, то концепции оппонента это только во вред, ибо показали бы лишь околонулевую популярность догреческих верований. Ибо орфики, повторюсь, были немногочисленной и презираемой маргинальной сектой. Мы видим, что у греков «естественное религиозное устремление», как зовёт его Максим, к «потребности в спасении», практически отсутствовало. Где тут «народная религия»? Максим ошибся. Что касается Элевсина, то здесь Максим активно надеется найти у Зайцева, который и правда невероятно мне симпатичен, что-то вразрез моим словам… но Зайцев пишет лишь об «определённом» влиянии на греков верований минойцев, не уточняя. В другом месте философ предлагает «не отрицать наслоение двух типов религиозности», видимо, воображая, что я поступаю именно так. Он ошибается, я не спорю с тем, что влияние минойцев вполне прослеживается. Но их вера в наши дни не считается ни сплошь земледельческий, ни сколько-нибудь матриархальной; ни о какой Великой Матери тоже уже не идёт речи. Напрасно Максим обратился к Зайцеву, надеясь, что тот поможет ему одолеть меня. Вместо этого А.И. обрушивает на г-на Велецкого страшный удар, сообщая, что элевсинский «земледельческий культ ... не надо проецировать в туманную древность, связывать с матриархатом и реконструировать по сомнительным реликтам». Вот уж действительно, словами г-на Велецкого, «чёрным по белому»! И правда, не надо, Максим. Далее А.И. пишет, что «корни культа в Элевсине уходят ... в микенскую эпоху». Оппонент торжествует, для чего я не вижу поводов. Похоже, автор «Тетрадей» не понимает, что микенцы — это уже собственно греки-ахейцы, а не догреческое население, которое зовётся минойцами. Это печально. Затем, к радости г-на Велецкого, А.И. называет «праводоподобным» «влияние догреческих минойских земледельческих культов» на Элевсин… кажется, что теперь-то уж Зайцев и Боборыкин поссорятся, неправда ли? Однако далее А.И. описывает сами мифы. Увы! Он пишет нерадостное для г-на Велецкого: «В Элевсине столкнулись два догреческих мифа: о похищении богини растительности и о рождении на поле божественного младенца, и третий, греческий, индоевропейский — о богинях зерна, матери и дочери». Вот так раз — связанный с матерью тут оказался только один миф, и надо же ему и быть тем одним, который собственно греческий, а не древний пережиток! Как ни жаль, но единственная матерь, обнаруженная тут, оказалась вполне патриархальной. Против самой «матриархальной религии» я поначалу высказался крайне немногословно, буквально обозначив факт возражения — надеялся на известность оппоненту того, что речь идёт о невероятно маргинальной, многократно раскритикованной концепции, и он в ответ объяснится, почему, несмотря на это, её сторонник… Выяснилось, к прискорбию, что г-н Велецкий не то, что не знает о споре, он не понимает, как такой вообще может быть, ибо концепция у него «не вызывает никаких сомнений», он воображает «факты и аргументы» в её пользу «в большинстве безукоризненными», они ему «кажутся убедительными». Более того, «даже не знает, что и ответить» на мой выпад против неё... мы можем наблюдать удивление, даже неприязнь автора к критику. Оппонент пишет, что мог бы высказаться даже «жёстче» по отношению к оному, то есть вашему покорному слуге… Хорошо, можно и жёстче: автор пишет, что теории эти ему «убедительны», но, как заметил Ницше, «то, что убеждает, тем самым ещё не становится истинным: оно только убедительно». Опущу конец цитаты из приличий. Автор «Тетрадей» думает, что я «отметаю весь массив сведений о догреческом матриархате» — но в том-то и дело, что никакого «массива» попросту нет; это совершенно ненаучное построение, не имеющее фактов в свою пользу, там есть только болтология. -
Эллиниcтика
Первым делом г-н Велецкий спрашивает нечто удивительное: «Кто, кого и когда опроверг? Гесиода опровергли – с его хтонической теокосмогонией? Титаномахию опровергли? Элевсин разоблачили? Крито-микенцев отменили?» Как видим, оппонент убеждён, что всё вышеописанное так прочно связалось с концепцией «матриархальной религии Великой Матери», что таковую нельзя отбросить, не сокрушив всего перечисленного. Это мнение, мягко говоря, разделяется далеко не всеми… Вернее сказать, не только лишь всеми, мало кем оно разделяется, если вы меня поняли. Реконструируем его мысль. Максим считает, что раз есть «неразоблачённый» Элевсин, где чествовалась Деметра, значит, и матриархальная Матерь была. Как мы уже увидели, Деметра не догреческая богиня и не матриархальная, значит, «разоблачать Элевсин» и не нужно. Гесиод? Он много пишет о земледелии, но из этого не следует никакой матриархальности; автор может думать, что любое земеледелие связано с матриархальностью… похоже, так и есть, но тогда и Аполлон будет матриархален. Земледелие, может быть, обязательно догреческого происхождения? Как доказано в наши дни, индоевропейцы вполне владели им, когда пришли в Грецию. Доказывает ли Гесиод как-либо концепцию? Нет; значит, и «опровергать Гесиода» ни к чему. Причём тут титаномахия, понять вообще трудно, её можно приплести к орфизму, который по г-ну Велецкому наверняка матриархален… но в том-то и дело, что титаны Гесиода и титаны орфиков схожи лишь названием. Злодеяние титанов в орфизме — это поздний фанфик по мотивам в том числе Гесиода, к нему самому не имеющий никакого отношения, как и к догреческим верованиям. Опять же, «опровергать титаномахию» нет нужды. Что же до крито-микенцев, или, точнее, минойцев, ибо г-н Велецкий явно о них, то к их верованиям мы сейчас присмотримся. Я при этом буду ссылаться на имена куда менее громкие, чем у Максима, но несравненно более академичные. Увы, взгляды автора «Тетрадей» по вопросу сформировали иные люди… Как писал Сергей Волков, «яркий пример против скучных цифр всегда побеждает, а эффектный образ затмевает факт»; то же мы видим и здесь. Максим упоминает свои источники, и там нет места актуальным исследованиям, статьям и монографиям, как, впрочем, и вообще историографии «матриархальной концепции»; оппонент не знает имён и мнений антропологов, работавших с ней, кто, что открыл, а главное, опроверг. Изучать это уныло, куда проще приобщиться к очередной всеобъясняющей концепции, к тому же, красиво описанной. Мои источники не так знамениты, не столь на слуху, по крайней мере у широкой аудитории, но я предпочту эту кабинетность громким именам; выбор мой, возможно, есть проигрыш, но, к счастью, я и не стремлюсь убеждать тех, кого не интересует истина. Добавлю, что излагаю исключительно актуальный взгляд культурной антропологии на проблему. Мой оппонент же попросту отстаёт, это вообще известная проблема, когда популярная среда за академической не поспевает, иной раз труся позади на расстоянии в пару веков. Приведя список своих источников, оппонент обозначил, что ему «не хотелось бы», чтобы я стал на них нападать. Для этого поздновато — я это сделал ещё до того, как он упомянул их, в первом посте, т.к. прекрасно знал, о ком пойдёт речь. Сам Максим тоже это понял и просит не трогать Алексея Лосева и Марию Гимбутас... Увы, они-то мне как раз и нужны. Велецкие тетради Очень не хотелось бы, чтобы уважаемый критик в своем ответе начал нападать на авторов, которых я упомянул выше. Мол, Лосев – советский филолог, Гимбутас – кумир(ка) феминисток, Грейвс не ученый и т.д. Потому важно не то, кем они были, а те факты и аргументы, которые они приводят в своих книгах. По мне эти факты и аргументы в большинстве безукоризненны – по крайней мере, они не настолько неверны, чтобы отрицать всю концепцию наслоения двух типов религиозности в греческой культуре. Отметать весь массив сведений о догреческом матриархате (не обязательно политическом, но, опять же, именно как типе религиозности) – как минимум странно, если не сказать жестче. Столкновение аристократической и простонародной религиозностей имеются и в других версиях индоевропейского язычества: ведийские боги и Шива (а потом Будда), Перун и Велес, асы и ваны. Что тут, собственно, отрицать? И зачем? Гиперкритицизм иногда нужен, но важно относиться критически и к нему. В заключение процитирую собственный текст, которым будет открываться…