Обложка канала

Эллиниcтика. Страница 8

596 @hellenistics
Открыть

Забытые страницы истории классической древности, сиречь Древней Греции и Рима.

  • Эллиниcтика

    Вернёмся же к БДСМу, этой чудной практике нашего времени. Весьма нередко «нижний» там как раз считается рабом, который полностью или частично подчинён господину, имеющему патриархальные черты, даже если это женщина. Оный доминирует, i.e. является dominus'ом, собственно, господином, повелителем, а может, что и Господом. В куда более редких случаях «нижнего» ещё одевают в женскую одежду с целью унижения, от которого он, в точности по заветам Л. Захер-Мазоха, получает несказанное удовлетворение. А порой его и вовсе в такой позиции используют как пассивного партнёра, он «становится женщиной» окончательно. Всё это мы видим и в мифе о Геракле и Омфале. Они как бы меняются местами, совершают обмен гендерных ролей; впрочем, остаётся за кадром, менялись ли они ролями ещё и в сексе. Важно, однако, то, что, согласно ключевой здесь мысли, женщиной так или иначе быть унизительно, и когда в её роль воплощаются, хотят быть обиженным, оскорблённым, лежать у ног. У древних, однако, мы не встретим такого отношения к женщине. Женский пол эллины вовсе не маргинализировали, не презирали, но полагали таким же человеком, как мужчина, просто выполняющим другую функцию в обществе. «Женщина и раб по природе своей два различных существа», писал Аристотель, а Цицерон называл жёноненавистничество болезнью. То, что в сексе им была предназначена пассивная роль, считалось естественным, вовсе не поводом их не уважать. В случае, когда греческие мужчины играли пассивную роль, это ассоциировалось у них вовсе не с женщиной; подчинённый партнёр эллинами именовался παῖς («пэс»), что означало также «ребёнок», «девочка», «сын» и «раб»: смысл в том, что всё перечисленное древними не считалось людьми в полном смысле слова, они были как бы прототипом человека, которым рано или поздно, по идее, должны будут стать, а до той поры служили ему; похож был статус и у собаки, «друга человека». Плюс ко всему, молодые греки регулярно сами проходили эту стадию, будучи эроменами у статусных мужей, и потому воспринимали это как вариант нормы, которая, однако, была стадией, которую следовало преодолеть, возврат же к ней считался странным, необычным откатом назад, впрочем, на «Симпосии» у Платона то, что взрослый Агафон был возлюбленным Павсания, стало лишь поводом для шуток, не более. Совершенно точно является мифом убеждение некоторых, будто пассивом быть в Греции считалось позорным или даже наказуемым увлечением; каралась лишь мужская проституция. Однако пассивная роль в зрелом возрасте всё-таки была исключением из правил, такого следовало стесняться, скрывать, ведь там присутствовала сильнейшая ассоциация с подчинением, и тот, кто практиковал подобное странно бы выглядел, скажем, на высоком чиновничьем посту. Это отношение дошло и до наших дней, и начальник, который крайне требователен и суров, сравнивается иной раз с агрессивным гомосексуальным насильником. Итак, мысль о том, что женщина — это нестатусный, униженный по жизни член общества, не является греческой. Таковым является παῖς, по Михайлину, представляющий «„исходную“ поведенческую систему, способную затем „переключиться“ как в мужской, так и в женский вариант». Принижение же женщины, «опускание» её до состояния παῖς — не греческая, не европейская, но азиатская практика. Это наследие христианства, которое вообще сильно изуродовало всю нашу сексуальность (например, в отечественной культуре первые движения в сторону исцеления начались только под началом Розанова); оттуда же и такое отношение к переодеванию в БДСМ-практиках. У греков же ассоциация между переодеванием мужчины в женщину и затем сексом с ним в пассивной роли, похоже, попросту отсутствовала. «Мы его называем Машкой, он у нас „опущенный“» — такого греки попросту бы не поняли. Неудивительно поэтому, что такие мотивы в мифе о рабстве Геракла у Омфалы появляются только в н.э. и позднее, к примеру, об этом говорит христианин Тертуллиан, по-видимому, проецируя на могучего сына Зевса собственные подавленные хотения. 50 оттенков Геракла: как он попал в БДСМ-рабство к Омфале 4/7

  • Эллиниcтика

    Ведь любое патриархальное общество ставит понятие девственности во главу угла, невероятно ценит его, не так ли? Да нет, конечно; что это вообще за вывод такой, на чём он построен, какая индукция лежала в его основе? Вот греки вполне себе патриархальны; тем не менее, никакой девственности они не знали. Хотя казалось бы, как может в языке отсутствовать такое понятие как девственность? Его наличие кажется таким естественным… и ведь так полагают даже феминистические движения, — которые, впрочем, считают, что естество оное следует преодолеть, истребив данное понятие, оставив его позади. Впрочем, как в случае с тем, что они называют «лукизм», а древние именовали калокагатией, они не изобрели ничего нового, и правы те, кто утверждал, подобно Богемику, что мы попросту возвращаемся к долгожданной норме Античности после веков средневекового безумствования, впадения в азиатское скотство. Действительно, девственность оказывается понятием, любимым только азиатами, которые знают только один тип общества — азиатскую деспотию, эдакий муравейник, где каждый — винтик, приспособленный для чего-то конкретного, а женщину этот Левиафан воспринимал, соответственно, как инкубатор, тогда как девственность — защитной наклейкой на его упаковке. «Предайте мечу всех женщин, познавших мужа» — это не книга про Европу, но азиатское сказание, варварское. Таких практик не было и не могло быть в Греции или Риме, древние азиатщину в себе преодолели, породив Европу, изобрели свободу личности и индивида — и потому понятия не имели ни о какой девственности, и слова соответствующего у них также не имелось. А как же παρθενία («партения»), быть может, спросите вы, которое, как правило, и переводят таким образом, и связанное с ним παρθένος («партенос»), вечный эпитет тех же Афины и Артемиды, а также Марии, матери распятого Иисуса Галилеянина? Что же, это понятие куда сложнее, чем физическая девственность. При этом, «несмотря на ту огромную роль, которую в культуре греков играло понятие παρθενία, определить, что же именно оно значило, не так-то просто», отмечает д.ф В. Э. Чиокани. Однако ваш покорный слуга приложил некоторые усилия и раскрыл эту тайну. Прочесть исследование можно на Бусти «Эллинистики» (в ТГ статья выйдет неизвестно когда, а может, вообще не выйдет).
    В поисках девственности: как вышло, что грекам было неизвестно это понятие? - Павел Боборыкин, «Эллинистика»

    Девственность — как это понятие может попросту отсутствовать? Как оказалось — вполне себе может, греки не знали, а их parthenia значила иное

    Boosty.to

  • Эллиниcтика

    Сюжет, описывающий злоключения Геракла в роли «нижнего» Омфалы никак не назвать малоизвестным, он встречается и в самых упрощённых, безбожно выхолощенных пересказах, как, например, том, что сделал Н.А. Кун, составляя свой более чем широко известный сборник древнегреческих мифов, переработанных для для детей. Он, конечно же, убрал оттуда всё самое интересное, однако, по советской наивности, оставил момент с обменом героя и царицы одеждой, не поняв, по всей видимости, что это одна из немаловажных и даже характерных практик БДСМ. «Нарядив Геракла в женские одежды, она заставляла его прясть и ткать со своими служанками. Герой … должен был сидеть, согнувшись, за ткацким станком или прясть шерсть руками, привыкшими владеть острым мечом, натягивать тетиву тугого лука и разить врагов тяжкой палицей», рассказывает Кун; в то же время «Омфала, надев на себя львиную шкуру Геракла, которая покрывала ее всю и волочилась за ней по земле, в его золотом панцире, опоясанная его мечом и с трудом взвалив себе на плечо тяжкую палицу героя, становилась перед сыном Зевса и издевалась над ним». Что же, здесь мы можем наблюдать прискорбный дилетантизм автора. Вместо того, чтобы разбирать, у кого какая версия, он решил заняться унификацией мифов, собрать их в единый сюжет. Поступать так, однако, неразумная и крайне недалёкая — и, увы, весьма популярная — практика, поскольку искомая цель нереализуема, ибо противоречия между вариантами мифов зачастую оставляют мало пространства для совмещения, они создают не один, но множество миров. Собственно, расхождения — это знак весьма благотворный, они говорят о том, что перед нами живой сюжет, а не поставленный за стекло, анатомируемый. Как пишет д.ф.н. А.И. Зайцев, «мифология никогда не бывает непротиворечивой и систематичной ... пока еще идет процесс мифотворчества и пока его порождения выполняют в обществе свои первоначальные функции. Систематизация мифов начинается тогда, когда в них перестают верить». Поэтому я не последую за Куном, да, собственно, уже поступаю иначе. В общем, что касается мучений, то ни у Аполлодора (I в. н.э.), ни у Диодора (I в.) нет об этом ни слова. Софокл (V в.) упоминает лишь «прихоти Омфалы» и «рабской службы у нее позор». У Лукиана (II в. н.э.), впрочем, Асклепий поносит Геракла, заявив ему, что хотя бы «никогда не был рабом, подобно тебе, никогда не чесал шерсть в Лидии, разодетый в женское платье, не был битым золотой сандалией Омфалой». Он повторяет это и в другом месте, упоминая, что искусство иногда изображает Геракла «в рабстве у Омфалы, одетого в странную одежду; у Омфалы накинута на плечи львиная шкура, а в руке она держит палицу, точно она — Геракл; он же, в шафрановой и пурпуровой одежде, чешет шерсть, и Омфала бьет его сандалией». Подобные издевательства оказались самыми страшными для Геракла — и поныне есть явление, именуемое «комплексом Геракла»: суть его в страхе мужчин перед деятельностью, традиционно считающейся женской. Нам же важно то, что Лукиан ссылается на популярный в искусстве сюжет — значит, традиция изображать Геракла переодетым в женскую одежду и униженным рабом Омфалы древнее. Но насколько? Овидий (I в. н.э.) сообщает о том же: «в пла­тье свое наря­жать ста­ла Алкида она. Туни­кой тон­кою он, в гетуль­ский окра­шен­ной пур­пур, был обла­чен и надел пояс цари­цы сво­ей. Не по его животу был пояс, а туни­ка жала; все разы­мал он узлы тол­сты­ми мыш­ца­ми рук. Он и брас­ле­ты сло­мал, они были ему слиш­ком узки, и под ступ­ня­ми его тон­кая обувь рва­лась». «Ей же дуби­на его доста­ет­ся и льви­ная шку­ра, ей доста­ет­ся кол­чан, лег­ки­ми стре­ла­ми полн». Итак, пресловутый cross-dressing, травестизм, мы видим у обоих источников, издевательства же — у одного позднего Лукиана. Но, право, неужели это всё? Вовсе нет, хотя, действительно, источники на интересующую нас тему невероятно разрозненны, их не пощадило неумолимое время, нам достались лишь фрагменты. ⬅️ 50 оттенков Геракла: как он попал в БДСМ-рабство к Омфале, 2/7 ➡️

  • Реклама

  • Эллиниcтика

    Впрочем, есть ещё Плутарх, который интересует нас особо, хотя пишет, казалось бы, на первый взгляд незначительное: мол, возлюбленную Перикла, гетеру Аспасию «в комеди­ях назы­ва­ют новой Омфа­лой, Дея­ни­рой, Герой». Что бы это всё значило? Всё оказывается довольно просто: это вовсе, понятное дело, не комплимент в сторону Аспасии; комедии вообще редко имели склонность хвалить и нахваливать, но, напротив, любили поносить. Вот и здесь смысл таков, полагает проф. А. Пауэлл, что Аспасия, подобно Гере, склонна манипулировать и обманывать своего супруга, за его спиной вставляя палки в колёса его политике. Деянира же известна тем, что погубила мужа, Геракла. А что же Омфала? Подразумевается, что подобно тому, как Геракл был её рабом, таков же и Перикл у Аспасии. Плутарх упоминает «пред­по­ло­же­ние», «что Перикл пред­при­нял поход на Самос в уго­ду Аспа­сии», «глав­ным обра­зом ради Миле­та — по прось­бе Аспа­сии». В культурной среде Афин того времени такое обвинение, кажется, вообще было общим местом. Соответствующее сравнение тоже пользовалось популярностью, и потому «драматурги в Афинах живо интересовались фигурой Омфалы, начиная с сер. V в.», пишет Пауэлл. Уже упоминался Софокл; «Омфалой» Аспасию называли Хирон Кратинский и/или Филой Эвполийский; известны также и две сатирические пьесы, называвшихся «Омфала» за авторством Ахея и Иона. Тогда мы и можем, пишет Пауэлл, наблюдать «самый ранний сохранившийся случай невероятно популярного в более поздние времена сюжета, любимого равно грекам и римлянами: переодевание Геракла в женскую одежду во время его пребывания у Омфалы»; то же, что Омфала переодевалась, в свою очередь, в львиную шкуру героя, как и то, что она принуждала его заниматься женской работой, чесать шерсть и т.д., как он полагает, сочинено впервые Лукианом, что не может быть верно, ведь то, что касается переодевания, мы видим это уже у Овидия. Впрочем, Пауэлл может быть прав насчёт того, что унижения — изобретение Лукиана, ведь, как мы помним, Лукиан интерпретировал сюжет изобразительного искусства, а в таких случаях греки зачастую неверно понимали, что же именно имели в виду их же предки. Первое же упоминание самого рабства Геракла у Омфалы, похоже, датируется IV в., о нём говорит Эфор Кумский; возможно, впрочем, что эту тему поднимала уже Древняя Комедия, в частности, Кратин (V в.). Похоже, что перед нами нечто вроде политического заказа или, как минимум, политического стремления очернить Перикла. Из Плутарха известно, что Ион Хиосский (IV в.) был поклонником Кимона, которого всячески хвалил, называл «безупречным внешностью», отмечал и его «обхо­ди­тель­ность, гиб­кость и бла­го­вос­пи­тан­ность в обра­ще­нии», в которых отказывал Периклу, укоряя последнего за «надменность», «самохвальство», «мно­го высо­ко­ме­рия и пре­зре­ния к дру­гим». Таким образом, Ион вполне мог провести параллель между Гераклом и Периклом, а также Омфалой и Аспасией, имея в виду, что первый гражданин Афин обаблен и подчинён женщине, причём иноземной варварке, подобно тому, как подобное случилось с великим сыном Зевса. Мог, но сделал ли? — к сожалению, от его работы на эту тему ничего не сохранилось, и мы можем лишь предполагать; однако мы точно знаем, что авторы комедий не помещали в свои произведения идей, которые были неочевидны целевой аудитории, которые могли быть не поняты, но, напротив, воспроизводили животрепещущие темы. Потому, пишет Пауэлл, «от афинян en masse ожидалось в театре, что они найдут невероятно забавным сравнение Аспасии и Омфалы, и легко поймут намёк на то, что политика Перикла „бабская“. Эта мысль, очевидно, нравилась публике, и была общим местом». Итак, сюжет обмена одеждой, порабощения и унижения Геракла Омфалой можно отследить как минимум к веку Перикла; кроме того, нет сомнений, что генезис его имеет политическую подоплёку издевательского и оскорбительного толка, это самый настоящий чёрный пиар, направленный против политического противника. Но, может, это ещё не все смыслы? (Продолжение читайте на Бусти.) ⬅️⬆️ 50 оттенков Геракла: как он попал в БДСМ-рабство к Омфале, 3/7

  • Эллиниcтика

    Хотя своё название садомазохизм получил в честь двух людей, живших спустя тысячелетия после Геракла, сама соответствующая практика (как, впрочем, и почти всё на свете) была известна уже во времена классической древности, или Античности. Конечно, тут можно возразить, что Геракл, если он и правда существовал, жил во времена, когда Греция ещё не была классической: то была эра бронзы, то есть крито-микенской Греции, совсем иной цивилизации. Однако есть все основания полагать, что элементы БДСМа в миф о пребывании этого могучего сына Зевса в рабстве у своевольной Омфалы проникли в более поздние времена, в самые что ни на есть классические — в эпоху Перикла; подхватили же их и вовсе римляне: жители Вечного Города уж точно знали толк в сексуальных утехах... но обо всём этом позднее. Итак, Геракл стал «нижним», причём вовсе не по согласию, как пишет Софокл, «не доброй волей», но был он «купленный … проданный лидиянке Омфале». Случилось это так: по Аполлодору, герой задумал жениться на Иоле, дочери царя Эврита, и для этого даже победил в состязании по стрельбе; царь, однако, нарушил своё слово и отказал герою, несмотря на то, что его старший сын, Ифит, убеждал отца не упрямиться. Всё потому, что Эврит знал о том, как Геракл в припадке μανία τού θεού («мания ту теу»), насланного богами безумия, убил своих детей от брака с Мегарой, и боялся повторения подобного преступления — которое, к слову, могучий герой и будущий бог наёмников и заглаживал, совершая свои трудные подвиги. Геракл не был склонен сносить такие оскорбления, поэтому Эврит мог ожидать отмщения в любой момент. Собственно, поэтому, когда царские коровы были похищены неизвестным — которым был король воров Автолик, дед Одиссея — первым под подозрение попал несостоявшийся зять Эврита. Ифит, однако, не поверил в вину Геракла, и решил очистить доброе имя своего друга, однако в очередном приступе безумия героя он сбро­сил Ифи­та с городской стены. Диодор, впрочем, рассказывает другую версию: будто бы отвергнутый Геракл в отместку действительно угнал стада Эврита, а когда Ифит явился на поиски, Геракл «под­нял­ся с ним на высо­кую баш­ню и велел гля­нуть, не вид­но ли оттуда пасу­ще­го­ся табу­на. Посколь­ку Ифит не увидел кобы­лиц, Геракл объ­явил, что его пона­прас­ну обви­ня­ют в кра­же, и сбро­сил Ифи­та с баш­ни». В наказание за такое преступление, нарушившее обычай θεοξένια («теоксения»), божественного гостеприимства, Зевс наслал на сына тяжкую болезнь. В поисках очищения Геракл явился к оракулу Аполлона, где с ним, по Аполлодору, отказались говорить; тогда герой хотел разграбить храм, и основать свой собственный оракул — в процессе он едва не погиб от руки златокудрого бога юнош, однако Зевс вовремя разнял своих сыновей. В итоге Геракл всё же получил предсказание, гласящее, что «он изба­вит­ся от болез­ни, если будет про­дан в раб­ство и отслу­жит три года, а полу­чен­ные день­ги отдаст Эври­ту как виру». У Диодора же Аполлон сразу дал аналогичное пророчество, а у Софокла рабство длится не три года, а всего один. Покупателем Геракла стала Омфала, чьё имя переводится как «пуп», символ центральной власти (отсюда «пуп Земли», он же Омфал, и поныне покоящийся подле великого оракула Аполлона в Дельфах), а также женской страстности. «Так Геракл стал рабом девы Омфа­лы, доче­ри Иар­да­на, царствовав­шей над мео­на­ми, кото­рых ныне назы­ва­ют лидий­ца­ми», пишет Диодор... (а прочитать дальше вы можете уже сейчас на нашем Бусти!) 50 оттенков Геракла: как он попал в БДСМ-рабство к Омфале 1/7

  • Эллиниcтика

    Когда некоторое время назад одного малоизвестного, но достойного отечественного деятеля культуры поздравляли с очередным ДР, было упомянуто, что он мастер не одного дела, но многих, в точности, мол, было сказано, как завещал Хайнлайн, считавший, что «сверхспециализация — удел насекомых». Сам я, конечно, не могу не согласиться с замечанием Хайнлайна, оно дельное и верное, он совершенно, на мой взгляд, прав, я вообще невероятно ценю идеал самодостаточности и умения всего, впрочем, корни этого уходят в некую склонность, которую наши собратья ув. партнёры из-за океана обычно называют control freak. Не по нраву мне в выведенном сравнении другое, а именно то, что соответствующая мысль высказана впервые отнюдь не Хайнлайном; удручает тут, собственно, именно оно, вторичность цитируемого источника. Причём современная культура достигла, кажется, такой степени упадка, что и ссылка на американского научного фантаста уже считается признаком высокоинтеллектуальности... При этом я вовсе не хочу принизить этого писателя, напротив, высоко ценю его и уважаю; просто отмечаю, что на ту же тему сказали больше и лучше люди, которые, без сомнения, его бесконечно превосходили: как бы он ни был велик, он лишь карлик по сравнению с древними, как, впрочем, и все мы. В общем, ту же тему основательно и тщательно успели раскрыть уже древнегреческие софисты, в частности, Протагор; они высоко почитали идеал αὐτάρκεια («автаркия»), или самодостаточности, и, соответственно, поощряли стремление быть умелым во многих вещей, мастером на все руки. Противоположность же, специализация на одном ремесле, или τέχνη («технэ»), ими не уважалась, полагалась крайне незавидным уделом, даже недостойным и презренным. Вообще так думали не только софисты, это была мейнстримная, типовая греческая мысль: так, Аристотель полагал, что в лучшем из государств ремесленники будут лишены гражданства. Только Сократ и Платон начали противостоять этому мнению, почему и считаются предтечами античного вырождения; так, если греки в целом считали, что гражданину следует совмещать множество дел, в частности, каждый из них должен быть воином, гоплитом, то Платон полагал, что воины должны заниматься только войной, строго на ней специализироваться. Надо ли говорить, что когда мечты Платона воплотились, средний воин стал тупым солдафоном, а идеал воина-философа, который воплощал тот же Сократ, ушёл в прошлое? С другой стороны, можно было припомнить если не софистов, о которых, в общем-то, подробности знают только те, кто углублялся в изучение вопроса, то хотя бы полиматов в принципе, то есть тех, кого называют «человек эпохи Возрождения», i.e. специалистов в великом множестве вопросов, таких, как Аристотель или же да Винчи, самый известный такой пример. В общем, вместо отсылки к древности, её глубокой проработанной философии, мы наблюдаем кивок в сторону поверхностной массовой культуры, прискорбный афоризм вместо рассуждения, что, впрочем, типично для современного клипового мышления, считающего умение заучить и выдать γνώμη за философию. Всё это, конечно, радовать не может. Увы, поступают так даже лучшие. Так, когда небезызвестному Богемику приходит в голову порассуждать о том, почему же Москва называлась Третьим Римом, он отмечает, что Риму подражали вообще все, поскольку-де «есть только одна истинная цивилизация — античная, а всё, что было позже — её отражения». В качестве примера он приводит «Хроники Амбера» Р. Желязны, где «есть только один реальный мир, Амбер, а все остальные миры — лишь его искажённые проекции». Сравнение, опять же, весьма правильное, однако первоисточник снова оставляет желать лучшего. Это нищая отсылка, она уместна в среде презренного плебейства, но никак не у серьёзного и основательного интеллектуала. Есть метафора лучше, она связана с учением Платона об идеях, то есть более-менее широко известном учении — уж не знать хотя бы основы платонизма для интеллектуала совсем недопустимо. Нищета отсылок 1/2 ➡️

  • Эллиниcтика

    Платон утверждал, что множество вещей одного толка, таких, как, например, вся совокупность стульев, которые мы можем наблюдать, на деле нам лишь кажутся, а по-настоящему вовсе не существуют; есть лишь один-единственный истинный стул, невидимый глазу, пребывающий где-то далеко, в занебесной области, — это идея, или εἶδος («эйдос») стула. Только эта идея и пребывает по-настоящему, лишь этот стул и имеет истинное бытие, все же прочие являются его искажёнными чувственными копиями. Вот с чем стоило бы провести соответствующую параллель. Увы, даже этот, казалось бы, мейнстрим, к сожалению, оказался неизвестен Богемику, или, быть может, он просто пощадил свою аудиторию, что несильно лучше. Всё-таки ждёшь, что в среде с такой претензией на интеллектуальность будет ссылка на что-то посерьёзнее, чем фэнтези. «Определенно, в нашу эпоху, когда образ предпочитают вещи, копию — оригиналу, представление — действительности, а видимость — бытию, лишь иллюзия обладает святостью», как говорил Фейербах. Впрочем, ещё лучше, чем Платон, о том же сказал последний великий философ Античности, его последователь Плотин, у которого есть концепция Единого, из которого всё проистекло, однако этот факт достоин, по нему, сожаления и исправления. Возвращение в Единое является высшей целью, и тому, как её достичь, должна учить философия. Чем дальше простые люди погружаются в иллюзорный мир чувственных вещей, который их окружает, тем дальше и безвозвратнее они уходят от породившего их Единого, тем сложнее им в него возвратиться, подобно тому, пишет он, как дети, воспитанные чужими людьми, не помнят лиц своих отцов и не понимают своего предназначения в жизни. Причина разрыва людей с Единым, пишет Плотин, «лежит в них же самих ... в их изначальном порыве к обособлению и инобытию, в их замысле ни от кого не зависеть». Из этого Единого некоторым образом проистекает наблюдаемый нами мир, который, впрочем, не является злом, поскольку не может им быть то, что построено в соответствии с воспоминанием об истинном мире Единого; и всё же он хуже него. Он полон дурного, но это, по Плотину, не важно, как и вообще что-либо, что происходит в этом незначительном мире, как и во всех прочих ложных попытках воспроизвести Единое, существенно лишь то, насколько мы в итоге приближаемся к великому возвращению. Нетрудно догадаться, что Античность и следует сравнивать с тем самым Единым. Ведь новоевропейская цивилизация с самого момента своего зарождения не могла ступить и шагу без оглядки назад, на древних, во всём им подражая, пытаясь раз за разом соорудить новый Рим. Древние много времени проводили в поисках истинно-сущего бытия, не догадываясь, что его не было, пока они его не создали; они-то в в нём и жили. После заката блистательной Античности оказалось, что она сама и была тем эйдосом, тем Единым, который Запад теперь воспроизводил в виде жалких подобий, кажущихся копий. Только Рим существовал по истине, но он пал, вызвав к жизни множество подражаний. Все, кто мог, обзывался Римом, но это всегда в той или иной степени был карго-культ. От османов и до американцев, от румынов и до русских, все хотели быть как Рим, но бесконечно, нескончаемо уступали своему оригиналу. Они тоже были в той или иной степени прекрасны, но лишь потому, заметим вслед за Плотином, что не может быть безобразным то, что сделано по образцу, воспоминанию о Едином. В них была своя прелесть, но ей не удавалось и близко подойти к красоте классической древности. Увы, воспоминание о Едином оказалось весьма смутным, и только сейчас, в наши дни, мы стали примерно понимать, как же всё-таки выглядел наш утерянный Золотой век; осознание упадка , настигнувшего нас после того, как мы оторвались от любящей груди древности, захлестнуло нас, породив тоску постмодерна. И ведь это только начало, ибо в том, что касается подлинного возрождения древности, мы только делаем первые робкие шаги шаги; большая часть открытий ещё предстоит, и «назад, в дорогое Отечество», о котором мечтал Плотин, нам вернуться удастся ещё нескоро. Если вообще. ⬅️ Нищета отсылок 2/2

  • Эллиниcтика

    Согласно традиционной точке зрения, наука была создана ещё древними греками, и перешла к нам в числе прочего наследия, оставленного нам блистательной Античностью, которой вообще принадлежит слава первопроходицы в бесчисленном множестве явлений. Но, может быть, наука всё же не входит в список её наследия? Есть ведь такое мнение. Как пишет д.ф.н. Л.Я. Жмудь, «многие ученые полагают, что наука в современном смысле этого слова возникла лишь в Новое время. Тем самым деятельность греческих ученых лишается статуса научной». Апологеты Средних веков и связанной с ним христианской религии, в свою очередь, последние полвека прикладывали сверхусилия, чтобы сочинить образ мракобесной и отсталой древности, которая и в подмётки не годилась Средневековью, изображаемому временем «беспрецедентного научно-технического прогресса». Представители католической церкви, которым удаётся вставить свои пять су на этот счёт, также заявляют, что древнегреческая религия, да и язычество в принципе, слишком обожествляли реальность, чтобы иметь возможность её исследовать, и только христианская религия будто бы смогла преодолеть это ограничение. Иного мнения позитивисты, например Б. Рассел полагает, что как раз греческая мифология, точнее, идущая оттуда «идея судьбы ... была одним из источников, из которых наука извлекла свою веру в естественный закон». Что же это получается, миф может создать науку? Некоторые полагают именно так: согласно концепции «от мифа к разуму» или же «логосу» мифологические представления постепенно трансформировались в чисто научные теории. Другие возражают, что только христианская религия могла так вдохновить науку. Так кто же прав? Давайте разбираться вместе в нашем новом расследовании.
    Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии?

    Физика подобна сексу: иногда дает практические результаты, но занимаются ей не поэтомуРичард Фейнман

    VK

  • Эллиниcтика

    Итак, у самих древних наука, как мы успешно доказали, имелась безо всякого сомнения, как бы ни хотелось апологетам доказать обратное, которые древнюю «зарождавшуюся науку пытаются растворить в мифе, религии, спекулятивной метафизике, политическом красноречии, словом, во всем том, с чем она соприкасалась, но чем никогда не была», как пишет Л.Я. Напротив, ни о какой «христианской науке» не может идти и речи. Если религия и может породить науку (а она не может), то уж точно не такая; напротив, только отрицание, преодоление принципов христианства позволило научной мысли, прежде подавленной чудовищными азиатскими принципами этой религии, воспрянуть вновь, подобно фениксу. Но, быть может, хотя бы античная религия, точнее, её мифология могла привести к рождению науки? Ведь считал соответствующим образом тот же Рассел. Да и, как мы убедились, можно проследить немало следов влияния на раннюю, да и не только греческую натурфилософию идей, встречающихся ещё у тех же Гомера и Гесиода… впрочем, опять же, последние воспроизводили всё-таки не чистые мифы, не народное творчество, но уже значительным образом переработали их. Это наследие самих авторов, их собственная мысль, так сказать, предфилософия. Миф, как уже отмечалось, занят совсем другим. Его не интересует познание реальности, но он создаёт ей как бы альтернативу, или, точнее, множество разных миров, никак не стремясь их унифицировать; в этом плане миф является как бы плотиновской мировой Душой, которая проистекла из Единого, и теперь создаёт множество искажённых чувственных копий, снятых с единого образца. Наука же ищет способ постичь то самое Единое, истинный мир, поэтому к ней миф отношения в принципе иметь не может, как, впрочем, и к философии. Да он и не должен. Желание рационализировать миф, сделать его предтечей науки возникло, похоже, у крайне ограниченных людей, которые, осознав, что древние мифы, что вообще-то очевидно, рассказывают то, чего никогда не было, не смогли себе объяснить, зачем же тогда мифология вообще нужна. Она как бы потеряла для них всякий смысл, и чтобы его вернуть, им захотелось продлить жизнь мифа, «обнаружив» его у Фалеса и прочих, более того, выдав всю раннегреческую науку и философию за лишь слегка причёсанный миф. ⬅️⬆️ Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 28/29 ⤴️➡️

  • Эллиниcтика

    Неудивительно, что сторонниками концепции «от мифа к разуму» оказываются преимущественно англичане-позитивисты, вроде того же Рассела или же Ф. Корнфорда. Позитивизм в своей основе несёт идею преодоления культуры, её, так сказать, уничтожения — в силу, как утверждается, ненадобности. Собственно, от мифа нет никакого толку, как бы говорят нам они, если он не создал науку, то есть то, что они полагают единственным достойным изобретением человечества, ультимативным его творением, к которому требуется свести вообще всё сущее. Это, разумеется, очень ограниченное и скудное мировосприятие, оно пустое и бесплодное, в принципе не способное к созиданию. От него следует держаться как можно дальше, старательно оберегая себя от поползновений англичан кастрировать вас, лишив культуры. Наука хороша для собственных, весьма конкретных и явных целей, это лишь один из множества инструментов познания. Преувеличивать её роль, более того, сводить всё к ней — неразумно и даже опасно, такой настрой приводит к гибели духа, после чего остаётся одна только бездушная неподвижная материя — ведь её приводила в движение, анимировала душа, anima. Ведь наука, как ни крути, разрушает всё, к чему прикасается — только так и работает анализ, суть которого в убийстве, дроблении на части, дезинтеграции, и последующем изучении мёртвых частиц. Недаром поэты отмечали, что блеск звёзд потускнел с тех пор, как учёные открыли, что это просто раскалённые облака газа на громадном расстоянии от нас. Повторюсь: миф никакого отношения к науке не имеет, создать её он не способен, это непересекающиеся явления. Ни христианство, соответственно, ни эллинская религия науки не производили; религия и мифология имеют отношение к области культуры и творчества, не познания. Только очень поверхностный человек может не понимать, что культура ценна сама по себе, самим фактом своего наличия. Это подлый обыватель приобретает картину, чтобы закрыть ею дырку в стене, ну или для иных подобных вполне конкретных целей, а не для эстетического услаждения, иными словами, для материального, а не духовного. Это чистой воды азиатщина, ведь, как отмечал Жмудь, для Востока весьма характерно требование наличия очевидной применимости у любого явления. Там вся культура, если её можно так назвать, была рабски подчинена вполне практическим целям, например, пребывала в услужении у религии. В наши же дни роль религии заняла наука, — точнее, не она сама, в ней-то как раз нет ничего дурного самой по себе — но сциентизм, который извратил неплохое, в общем-то, явление, превратив его в объект культа. Потому нет ничего удивительного, что от культуры требуют приспособить себя для обслуживания этой новой религии: только так и принято у азиатов. ⬅️⬆️ Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 29/29 ⤴️

  • Эллиниcтика

    Вопрос греческой гомосексуальности извечно вызывает у наших соотечественников сильнейшее неравнодушие. Всё-таки древние справедливо считаются отцами европейской цивилизации, на них принято смотреть снизу вверх, бездумно подражая... и, в общем, некоторым, если не многим, оказывается как-то неловко, что среди античного наследия встречается и такое... В конце концов, генезис нашей страны восходит через Византию именно к древним, и как будто бы оказывается, что сам корень, из которого растёт древо государства Российского, отравлен. Да и на новое поветрие не спихнёшь это, напротив, гомосексуальность оказывается традицией! А это уже ни в какие ворота, согласитесь? Гомофобная общественность не готова мириться с подобным, она активно защищает греков от обвинений в гомосексуальности, сочиняя разной степени сомнительности апологетику, которая всеми правдами и неправдами старается доказать, что никаких «пидорасов» в Греции не было и быть не могло, а подобные инсинуации выдуманы ЛГБТ-комьюнити, пытающихся легитимизировать свои «извращения» путём обращения к древности. Любопытно, что раньше этой проблемы в России просто не стояло, поскольку отношение к гомосексуальности до XVIII в. тут не отличалось от греческого, и, насколько можно судить, практиковалось вполне свободно. Возражала против этого только церковь, да и то не слишком активно, полагая позу наездницы чуть ли не большим преступлением, и даже за неё полагая лишь епитимью. Конечно, и эта мысль регулярно встречает бурные возражения, впрочем, не отталкивающиеся от реальных фактов, которые гласят однозначное: по иронии судьбы, гомофобия была Петром I импортирована с Запада, из германоязычных стран, протестантских, куда более буквально воспринявших христианское вероучение, как это вообще типично для немцев. (Собственно, любая гомофобия со стороны современного язычника, точнее, «язычника», немедленно может и должна служить поводом детектировать в нём стесняющегося христианина, косплеера). Впрочем, на Западе тоже не котируют греческую гомосексуальность, которая считается неправильной, вероятно, потому что она нимало не доместифицировала, не выхолащивала, не создавала, иными словами, немощных манерных стереотипных геев, но плодила только лишь могучих «боевых пидорасов». Ещё грекам вменяют, что они предпочитали контакты не между двумя половозрелыми мужчинами, но между таковым и юношей, то есть речь идёт об одном из самых страшных преступлений для современника — педофилии. Действительно, ведь и слово-то само это греческое... впрочем, φιλία не имела отношения к сексу, за это ответствовал ἔρως («эрос»). Также и παῖς («пэс») означало не только «ребёнка», но и вообще того, кто по жизни занимает роль подчинённого, было весьма полисемантическим словом, например, могло иметь смысл «девочка», «сын» или же «раб». Греческая гомосексуальность, таким образом, подразумевала неравенство партнёров, на что современное ЛГБТ, конечно же, смотрит волком. В своё время мне пришлось встретить пространное рассуждение, что-де никакой борьбы с «гей-пропагандой» нет, но сражаются «лагерное советское» понимание гомосексуальности и «западное»; суть в том, что первое подразумевает, что пассив унижен и бесправен, находится во власти у своего патриархального господина, (ничего подобного, к слову, не встретить во французской криминальной среде), последнее же стоит на равенстве. Мнение это любопытное, но его можно легко углубить, применив к древности, припомнив, что уже римляне считали «по-советски». До эллинизации там царила небывалого уровня гомофобия и вообще совершенно варварское стеснение собственной телесности: по этой причине даже статуи римляне старались изображать в одежде, в отличие от эллинов, и избегали раздеваться целиком даже во время купаний, к примеру, Катон Старший полагал, что если его сыновья увидят его голым в бане, то тем самым неисправимо развратятся; по не меньшей иронии, в те времена гомосексуальность считали следствием разлагающих ценностей не Запада, но Востока. В поисках кайроса, 1/3

  • Эллиниcтика

    Гинекофобия, соответственно, у римлян тоже была высоко развита, ведь они полагали, что любой пассивный партнёр есть низшее существо. То же верно и для отечественной блатной культуры, смотрящей на женщину со смесью страха и отвращения. Отношение греков было сложнее. Пассив у них именовался ἐρώμενος («эроменос»), тогда как старший партнёр — ἐραστής («эраст»), хотя, как пишет проф К. Довер в ключевой работе «Греческая гомосексуальность», «греки зачастую использовали слово παιδῐκα в смысле эромена», например: «Клиний был пэдика Ктесиппа» — слово, производное от уже упоминавшегося παῖς. (Вполне возможно, что слово «педик», таким образом, не является, как это принято считать, грубым искажением слова «педераст», но заимствовано более напрямую.) Отношения их напоминали те, что в современном обществе приняты (или, точнее, были приняты), между мужчиной и женщиной. От эраста ожидалось, что он будет одаривать своего пэдика подарками, а тот — кокетничать, изображать недотрогу и т.д. В то же время считалось позорным, если последний сам проявляет инициативу, или, хуже, клянчит подарки — более того, мужская проституция была поводом для лишения гражданства. При этом одним из самых распространённых подарков эромену был петух, что вызывает очередные характерные ассоциации у соотечественника. Птица эта у греков, однако, не была связана ни с чем дурным, напротив, высоко уважалась за воинственность, под цвет петушиного гребешка раскрашивались знаменитые греческие гребни на шлемах. Обвинения греков в «растлении малолетних», впрочем, беспочвенны: проникающего акта с малолетними любовниками древние, как пишет проф. В.Ю. Михайлин, не практиковали, всё ограничивалось платонической страстью. Причины этого весьма любопытны: всё дело в том, что любой грек гомеровской и архаической эпох был воином, имевшим в основе своего мировоззрения очень определённый символизм, полагавший любой поединок, схватку суть поиском уязвимого места на теле противника, этакой возможности, или καιρός («кайрос»), точки вхождения, куда может просочиться смерть. По этой причине греки старались прикрыть на теле все такие возможности, надев броню; при этом они обманывали смерть при помощи своих знаменитых мускульных кирас, напоминающих по форме анатомию развитого мужского торса: древние верили, что судьбе так может показаться, будто никакой брони и нет, но само тело является одним куском прочного металла, что боец цельнометаллический, а значит, никаких кайросов тут и быть не может. Уж тем более древние не стремились проделывать новых отверстий в воинах, особенно в юных, и потому избегали, как правило, проникающего секса. Идеальным же воином был, соответственно, такой, который закрыл все свои кайросы. Женщины, как следствие, воинами были совсем никудышными, — в силу того, что ни для кого не было секретом, где находится точка в них входа, та самая возможность. Поэтому амазонки, например, обречены на поражение, и неизменно проигрывают в любых схватках, во всяком сюжете их одолевают герои-мужчины. В то же время Афина несокрушима, ибо свой кайрос она надёжно оберегает от посягательств. Кенида же поступила радикальнее, упросив Посейдона в награду за близость сделать её героем Кенеем, лишённым кайросов. В поисках кайроса, 2/3

  • Эллиниcтика

    Уязвимые места есть у всех, нужно знать свои кайросы и уметь их защитить. Поэтому женщины, о своей уязвимости прекрасно знающие, оказываются лучшими специалистами в том, чтобы отыскать чужой кайрос: героев, славящихся неуязвимостью, неизменно губят именно они. Например Ахилла приводит к гибели троянка Поликсена; неуязвимому, по Софоклу, Аяксу помогает умереть Афина; Геракла, которого защищает шкура льва, убивает его жена Деянира; вечную жизнь Мелеагра в камин бросает мат; Кенея/Кениду подводит к смерти demoiselle en détresse Гипподамия. Афина же в V книге Илиады наделяет Диомеда особой силой — умением видеть кайросы даже самих богов, в результате чего он поражает копьём Афродиту и Ареса. В свою очередь, Елена обрекает Трою. После её похищения открылась возможность для нападения греков на город, и она, таким образом, стала кайросом города. Другой его кайрос — это уязвимость в крепостных стенах, та часть кладки, которую сооружал смертный; характерно, что она отделана смоковницей, прочно ассоциированной греками с женственностью. Тут можно также припомнить, что во многих языках неприступная крепость обозначается эпитетами вроде impregnable или impenetrable. Отвечает же за городские укрепления Афина. Женщины, в то же время, способны и устранять кайросы, ведь, как и отмечал Платон, самый умелый вор это также и наилучший охранник. Ахилла, например, если верить распространённой версии, впервые, впрочем, упоминаемой только римлянином Стацием (I в. н.э.), закаливает его мать, оставляя в качестве кайроса одну лишь пяту. Афина же так укрепляет Диомеда в какой-то момент, что он становится неуязвим, теряя все и всяческие кайросы. Греческая вазопись любила изображать фаллос с крыльями и огромными глазами — последнее, как указывает выдающийся археолог и крупнейший специалист в вопросе Д. Бордман, означало объект, который сам отыщет кайрос; по той же причине глаза пририсовывали и к морскому тарану. Как уже можно догадаться, нахождение кайроса, и, далее, победа в схватке путём умерщвления противника нередко осмыслялась эротически или гомоэротически, то есть любое проникновение ассоциировалось с сексом. Соответственно, проигравший в этом случае был пассивом, его, так сказать, имели, или же нагибали. Так, на некоем кувшине-ойнохое (οἰνοχόη) есть рисунок, посвящённый победе афинян при Евримедоне, где триумфальный греческий гоплит, символизирующий саму битву, «я есть Евримедон», держит наизготовку свой фаллос, тогда как перс-лучник, терпящий поражение, стоит, закрыв голову руками и характерно нагнувшись, а надпись рядом гласит: «я стою раком». (Любопытно в этой связи припомнить, как в некоей онлайн-игре пытались запретить нападать на женщин-игроков в связи с тем, что поражение у них как раз ассоциировалось с изнасилованием.) Однако греки при всём при этом не испытывали презрения к пассивным партнёрам, по крайней мере, к добровольным, статусным... как правило. В частности, они совершенно не презирали женщин за их роль в сексе, но, напротив, относились к ним со всем уважением, что является уникальным явлением для обществ, называемых патриархальными. Причина этого кроется, как полагает проф. Д. Сисса, в том, что многие греки успели побывать в роли пассивного партнёра, будучи юны, и потому, возмужав, понимали, что в этом ничего такого и нет, что это совершенно нормальное явление, закономерный порядок вещей. В поисках кайроса, 3/3

  • Эллиниcтика

    Как легко убедится всякий при помощи одного лишь невооружённого глаза (и ещё, может, пары ударов по кнопкам), античные статуи не могут похвастаться крупными размерами мужских достоинств, иначе пенисов или же фаллосов. В сети при должном желании возможно отыскать самые разные объяснений, почему же скульпторы поступили именно так; найти же действительно обоснованное мнение на этот счёт гораздо труднее. (Впрочем, в наши дни такова ситуация с великим множеством областей знания: подобно ярому ветру, интернет широко разнёс мнения дилетантов-незнаек, которые сорняками осели в благодатной почве незрелых умов. Их требуется старательно выкорчевать, прежде чем засаживать поле полезными культурами, ибо с сорняком конкурировать невозможно, слишком уж он убедителен; «но то, что убеждает, тем самым ещё не становится истинным — примечание для ослов»). Чего только не придумывают те, кому кажется, что можно сочинить объяснение чего угодно, просто достаточное количество времени почесав в затылке! Такой способ суждения носит наименование a priori, то есть независимого от опыта, от знания, в общем, он не основывается ни на каких фактах. Именно его мы можем наблюдать у тех, кто предлагает ответ на вопрос, почему даже очень развитые в прочих отношениях персонажи, как, например, идеал юношеской красоты Аполлон, или же воплощение мужской актуальности, могучий завсегдатай гимнасия Геракл, оказываются крайне не впечатляющи, даже ущебны, когда речь касается другого, при этом весьма немаловажного аспекта, касающегося тела человека. Кроме прочего, приходилось слышать совсем вопиющие мнения, в частности, будто бы небольшой размер пенисов призван отражать необычайную склонность греков к явлению под названием παιδεραστία («педерастия»), иначе говоря, к связям взрослых мужчин и юных мальчиков, как будто бы практиковавшихся у древних на самую широкую ногу; предлагается думать, что крайне скромные размеры достоинства якобы невероятно способствуют упрощению взаимодействия между эрастом (ἐραστής) и эроменом (ἐρώμενος). Любопытно было бы выловить тех, кто выдумывает эти глупости: очевидно, то сочинители бульварной прозы переквалифицировались, чтобы заполнять в познаниях масс лакуны, связанные с Античностью, вдохновляясь для ответов популярными в наши дни неврозами, навеянными т.н. педоистерией. Иные считают, что всё дело в приличиях, и греки будто бы так стеснялись гениталий, что оттого и стремились их как можно более уменьшить. Другие рассуждают о том, что-де небольшой пенис служит целям гармонии, но каким именно образом — неизменно затрудняются ответить. Встретить можно и много других выдумок, не менее нелепых. Ни одна из них, однако, и близко не подходит к истинной причине, не может её воспринять, поскольку, видимо, считает её слишком метафизической, воображая, что настоящая должна быть куда более приземленной, материальной. По этой же причине людям так тяжело принять, что пирамиды в Египте построены только и исключительно с целью захоронения тел умерших, чтобы уберечь тело от распада, потому что последнее имело невероятную важность для египтян. Как же так, неужели религиозные и, шире, культурные убеждения могут иметь такое проявление в бренной реальности? Поверить в возможность такого оказывается для людей поразительно нелегко. Может, им просто кажется, что такой ответ слишком прост? Или, раз они сами не верят ни во что подобное, то это как бы нивелирует смысл существования тех же пирамид, делает их бесполезными, истребляет всякую в них интересность? Почему гениталии античных статуй столь скромны? 1/2 ➡️

  • Эллиниcтика

    Всё то же, видимо, верно и для статуй. Ведь единственная причина, по которой древние фаллосы изображались столь небольшими, был греческий идеал сдержанности, который малый размер и должен символизировать; по той же причине, к слову, не отличался внушительностью и изображаемый женский бюст. Идеал этот греками полагался одним из важнейших свойств и качеств цивилизованного человека, таким, который и отличает его от тех, кого древние называли варварами. Последние, по мнению древних, живут уподобляясь животным, полностью пребывают во власти собственных примитивных инстинктов, они марионетки своих страстей, управляются ими, подобно автоматонам. Никакого контроля за своим поведением, и, ergo, судьбой они не ведают, не способы управлять своей жизнью, не могут выбирать, что их ждёт. Из-за этого отсутствия самоконтроля варвар немощен, он не может быть эффективен, поскольку ему неведом выбор. Не он решает, что и как будет, но этот выбор он делегирует вовне, отдавая себя во власть самых примитивных инстинктов, вручая управление той части мозга, что досталась нам ещё от рептилий, so-called lizard brain. (В наши дни, конечно, всё это не очень актуально; если греки были первопроходцами на том пути, что зовётся цивилизацией, и только учились сдерживать свою дикую суть, то в наши дни мы скорее, напротив, ищем освобождения от кабалы одомашнивания.) Греки же полагали, что держать себя в руках просто обязательно. Иной жизни они и представить не могли, и даже воевали именно так, одолевая противника сплочённостью, будучи слиты в единый кулак, уподобляя себя его пальцам, кости которых потому и зовутся подобно греческому построению фалангой. Варвары же бьются невоздержанно, пытаясь одолеть одной личной удалью, неравномерно и неумело применяя свою силу, и потому почти всегда терпели от древних поражения. В повседневности греки также не забывали о самоконтроле, извечно стараясь следить за тем, чтобы не нарушать рамок золотой середины, или, иначе, σωφροσύνη («софросине»). «Ничего слишком», «знай меру», учили греческие семь мудрецов, воспроизводившие народную мудрость. Столь же умеренным должен быть и фаллос достойного грека, по крайней мере в состоянии покоя, тогда, когда от него не требуется активных действий — а статуи и посвящены моментам, когда таковых не предвидится. Конечно, в таких случаях он мал гипетрофированно, но это уже художественное преувеличение преуменьшение. Вместе с тем есть все основания полагать, что в иных ситуациях, например, во время познания прекрасной пαρθένος («партенос») или γῠνή («гине»), этот же фаллос бы выглядел куда более внушительно. Огромные эрегерированные пенисы — неизменный атрибут сатиров, персонажей, которые в греческом искусстве отчасти были аллегорией как раз на дикие народы. Сатиры нередко сопровождали вечно пребывающих под chauffer менад или вакханок, легкомысленных спутниц бога Диониса, известных своей пониженной социальной ответственностью. Воспользоваться оной особенностью менад сатирам, однако, почти никогда не удавалось, поскольку в самый необходимый момент их прежде столь завидные достоинства не срабатывали; известно лишь одно или, может, два изображения на росписях, где сатирам всё же удалось преодолеть эту свою беду. То же верно и для Приапа, которого Гера наказала сочетанием вечной эрекции и полового бессилия. Все их проблемы заключались в отсутствии контроля, за них решал случай или непредсказуемая природа, а вовсе не разум, он же νοῦς («нус») или же ratio. Для грека же было подлинным безумием доверить вершиться свою судьбу чему-либо на стороне. ⬅️ Почему гениталии античных статуй столь скромны? 2/2 ____ Теперь у «Эллинистики» есть Бусти! Не забывайте подписываться на неё и там, чтобы получать все статьи и посты много раньше, а также прочесть уникальные, которых больше нигде не будет, а также иметь возможность влиять на выход нового контента. И конечно финансировать такой основательный и серьёзный проект. Кроме прочего, с определённого тира там открывается доступ в ТГ-конференцию Эллинистики, где можно задать автору любые вопросы и получить исчерпывающие ответы.

  • Реклама

  • Эллиниcтика

    Если христианство, как это утверждают такие его апологеты как Вудст, и приняло самое благотворное, даже ключевое участие в генезисе науки, то ничего этого ещё не было заметно в самые ранние его времена. В эпоху, когда Рим ещё стоял, однако уже воспринял эту религию, её адепты не спешили выказывать никакого интереса к науке, а немногие исключения вроде Филопона ожидаемо оказываются крещёными язычниками. Впрочем, тогда это было и ни к чему, ведь ещё не случилось гибели того огромного пласта секулярной образованности, которая ушла из мира уже после смерти империи, причём не без помощи той самой церкви; иначе говоря, последняя была вовсе не создательницей науки, но её палачом. Это истребление образованности не было самоцелью церкви, но стало, как указывает проф. П. Браун, сопутствующим уроном в борьбе императоров, опиравшихся на церковь, против самоуправления регионов, состоявшее из дольше всего сопротивлявшихся христианизации элит. Последние, однако, и были носителями всего знания; истребление их закономерно привело к почти полному исчезновению нецерковной, светской образованности. Отныне она стала уделом немногочисленных церковников, лучшие из которых, пишет Браун, могли похвастаться уровнем, прежде считавшимся лишь базовым. Места приобретения знаний целиком узурпируются церковью, исключая любое инакомыслие. Идеал схолэ был истреблён, поскольку церковь азиатской религии сурово насадила азиатский же принцип утилитаризма, требовала у всякого знания, исследования, умствования явной применимости, и безжалостно пресекало то, в чём не видела явной для себя пользы; уже в IV в. Иероним из Стридона видел сон, где был избит своим Богом за то, что слишком много читал не святых отцов, но Цицерона. Эта интеллектуальная деградация, впрочем, оказалась невероятно выгодной для церкви, которая, сменив императоров в роли лидера Западной Европы, обнаружила, что отупевшими массами куда проще управлять. Поэтому она нисколько не жалела о почти полном исчезновении грамотности, в римские времена бывшей повсеместной. Теперь же дошло до того, что сама книга стала сокровищем, артефактом, а в 518 г. впервые к власти в Риме пришёл человек, не умевший читать и писать. В Византии же хотя агрессивная христианизация и привела к прекращению финансирования закрытию всех школ и академий, частично интеллектуальная элита смогла там выжить, самовоспроизводиться и пронести античное знание сквозь века. Последнее на протяжении эпохи упадка несколько раз попадало на Запад; всякий раз, когда это случалось, там случались малые Возрождения, такое, как, например, Каролингское IX в.; тогда, по Т. Вудсу, «реформа образования была основана на возрождении древнеримской модели». ⬅️⬆️ Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 31/35 ⤴️➡️

  • Эллиниcтика

    После окончательного падения ВРИ эти знания с беженцами попали на Запад и позволили случиться итальянскому Ренессансу; таким образом, Средневековье было добито самими древними, протянувших руку помощи из славного Элизиума, а вовсе не усилиями тех, кто жил в саму эту эпоху; так случилось отмщение. Не сохранись и этих крох античного знания, без сомнения, мы и поныне всё ещё влачили бы жалкое существование на руинах мёртвой цивилизации; всё было бы как описывал у себя аллегорически Азимов, полагавший, что без древнего знания эпоха средневекового скотства должна продлиться не тысячу, а все 30 тысяч лет. Это прекрасно известно даже таким апологетам как Т. Вудс; если очистить его рассуждения о «достижениях» Средневековья от болтологии, они суммируются как «будьте нам благодарны, что потеряно было почти всё, ведь могло бы быть вообще всё», он много пишет о том, что «монахи ... сохранили ... наследие Античности», как им «удалось сберечь свет знания», а вовсе не создать его. Действительно, достижения церкви в этом плане и правда прослеживаются: разрушения от ею же созданного не особо управляемого хаоса они смогла нивелировать аж на целые доли процента; некоторую благодарность тут и правда чувствуешь... примерно как к маньяку, державшему вас в своей пыточной десятилетиями, и всего лишь по итогу сделал во многих отношениях инвалидом, тогда как мог оставить вообще полностью парализованным, а то и мёртвым. Ergo, полного и законченного упадка не случилось только и исключительно потому, что папуасы могли высасывать соки убитой ими же Античности, совершая reverse engineering находимых время от времени артефактов древней цивилизации; при этом никакой благодарности к древности у них не заметишь, совсем даже напротив, и по сей день они её продолжают без тени смущения поносить и принижать; впрочем, странно было бы ждать иного отношения от упоминавшегося маньяка к своей жертве, который, кроме прочего, ещё и ограбил её. Но двух мнений тут быть не может. Если Античность так упадочна, как они и говорят, то непонятно, почему тогда вся наука и достижения Средних веков основаны всецело на её наследии: так, например, когда у Вудса заходит речь о появлении университетов, он отмечает, что они сформировались именно в XII веке как раз потому, что тогда «в западноевропейский научный оборот вернулись на много столетий выпавшие из него великие труды древних, в том числе геометрия Евклида, метафизика, физика и этика Аристотеля, а также медицинские работы Галена ... шло интенсивное изучение Дигест … Юстиниана». Университеты эти, к слову, нимало не напоминали современные, будучи буквально крестьянскими избами-читальнями образца XIX в.; там зачитывали вслух и пытались понять древние труды, поскольку книги были невероятно редки и слишком сложны для катастрофически понизившегося уровня. Вудс пишет, что «обычно преподаватель читал … лекции по какому-нибудь важному тексту, часто — античному», и только «постепенно профессора стали включать в свои лекции не только комментарии к древним текстам». ⬅️⬆️ Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 32/35 ⤴️

  • Эллиниcтика

    Христианство же науки создать не могло, да и не пыталось, оно, вело Европу совсем в другую сторону, звало, по прежней метафоре, погрузиться в сон; только отказ от парадигм этой религии позволил европейцам вернуться на верный путь античного бодрствования. То, что научная мысль в наши дни ближе к грекам, чем к христианам, не секрет и для самих сонь: так, теолог В. Лега убеждён, что «представления пифагорейцев или перипатетиков отличаются от взглядов современных атеистов … только терминологией». Он, конечно, говорит это как что-то плохое, что тоже характерно. Хорошо доказывает это мнение та критика, которой Ориген (III в. н.э.) подверг Цельса; она также отлично иллюстрирует, как же выглядит пресловутая христианская «рациональность». Первый был возмущён тем, что последний защищает греко-римский обычай эвокации, он же interpretatio graeco/romana, практику отождествлять чужих богов с собственными, в процессе совершая, как сказали бы сейчас, «культурную апроприацию». Если для Цельса «совершенно безразлично», как называть верховного бога/Бога, «сущего над всеми, Зевсом, как это делают греки, или же каким-нибудь иным именем», то по мнению Оригена делать этого нельзя... однако вовсе не потому, что так было бы разрушено религиозное своеобычие христиан, чего и добивались древние; неприятие в этом случае было бы как раз логично. Нет, Оригена беспокоит другое: имена богов, как он считает, являются магическими, откликающимися на зов заклинаниями, которые, убеждён он, потеряют свои силу при переводе; только «если они изрекаются в надлежащем ... порядке и последовательности … имеют особенную силу», а «одна и та же заклинательная формула на отечественном языке производит именно то, что она обещает, тогда как переведенная ... не производит никакого действия и оказывается совершенно бессильной»; он убеждён, что «не в самих предметах, обозначаемых именами, а в свойствах и особенностях звуков заключается та внутренняя сила, которая производит то или иное действие». Это всё верно, наконец отмечает он, «если мы в состоянии доказать, что и так называемая магия не во всех отношениях представляет из себя пустое занятие», и указывает, что так «о ней думают последователи Эпикура и Аристотеля»; иными словами, Ориген стыдит древних за то, что они не такие мракобесы и обскуранты, как он, и не верят в разного рода волшбу, биоэнергетику и экстрасенсорику; или, если, проще, перед нами больной человек, обвиняющий здоровых, или же спящий, заманивающий бодрствующих в маковое поле; Средневековье было, собственно, диктатурой Морфея, обязательного для каждого сна. Непохоже, что подобная религия как-то могла помочь появлению науки; последняя явно развилась не благодаря, но вопреки христианству, им была подавлена, и возродилась только по мере отхода от средневекового мракобесия и скотства, возвращения к античным принципам. Мнение же об особой связи христианства с научной деятельностью целиком мифологично, своим генезисом обязано напрасному доверию первых новоевропейских историков науки раннехристианским апологетам, которые, по Жмудю, «пытались совместить Пятикнижие и античную философию, следуя еврейским писателям». Уверенные в непогрешимости Библии, они записали в отцы науки таких выдуманных персонажей, как Каин и Авраам, а также сочинили преемственность греческой мудрости и некоей несуществовавшей более ранней еврейской: так началась легенда о «христианской науке». Как отмечает Жмудь, «с течением времени эта перспектива меняется, разумеется в пользу язычников, а не христиан»; апологеты же пытаются обратить этот процесс вспять. Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 30/35