А. ВалицкийСамым серьёзным в философском отношении критиком «антропологического принципа» Чернышевского, как отмечает в своей «Истории русской мысли от Просвещения до марксизма» (1973, русское издание – 2013) Анджей Валицкий (1930–2020), выступил П. Д. Юркевич (1827–1874), профессор Киевской духовной академии (статьи «Из науки о человеческом духе» и «Против материализма»). Тем не менее, поскольку взгляды Юркевича стойко ассоциировались с «устаревшим» христианским платонизмом, его влияние на светскую интеллектуальную культуру было незначительным. Наиболее влиятельным в культурном отношении критиками просветительства оказались т. н. «почвенники» (Григорьев, Страхов, Достоевский и др.), на новом этапе возродившие характерную для 1840-х гг. тему о взаимоотношениях России и Европы. Сегодня мы остановимся на идейном лидере почвеннического движения – А. А. Григорьеве (1822–1864), в частности, на его концепции «органической критики» и на теоретических отличиях от славянофилов. Приводим выдержки из текста: «… романтический национализм самого Григорьева отличался от романтического национализма славянофилов, которых он обвинял в односторонней идеализации древнерусского боярства и патриархального крестьянства. По его мнению, исконные принципы русской жизни сохранились лучше всего в тех слоях населения, которые не подверглись влиянию крепостного права, например, в среде консервативного, московского купечества, незамеченного славянофилами. Славянофилы, со своей стороны, относились с оправданным подозрением к экстравагантному «эстетическому» романтизму Григорьева, окрашивавшему даже его отношение к религии и к его романтическим восторгам по поводу многообразия национальных культур с их «запахами и оттенками»: эти его восторги имели привкус релятивизма и их трудно было примирить с «истинно христианской» системой ценностей. Возможно, самой выдающейся особенностью личности А. Григорьева была глубоко укоренившаяся в нем неприязнь ко всякой «искусственности», к сковывающим схемам и безжизненности – ко всему тому, что, согласно проведённому им разграничению, не «рождено», а «сделано». Григорьев резко полемизировал с всеми рационалистическими теориями во имя «непосредственного», интуитивного познания и противопоставлял «жизнь», «органичность» и «историю» – «теории» и «логике». Свою философию Григорьев обобщил в следующей формулировке: «… не один ум с его логическими требованиями и порождаемыми необходимо этими требованиями теориями, а ум и логические его требования плюс жизнь и её органические проявления». <…> Григорьев критиковал Белинского как теоретика «натуральной школы», но принимал его интерпретацию Пушкина, превозносил написанное в период «примирения с действительностью» и увлечения Шеллингом в 1830-е гг., но в то же время критиковал Белинского как левого гегельянца. <…> Исторической критике, представителем которой Григорьев считал позднего Белинского, он противопоставляет что-то вроде антитезы, названной им «органической критикой». Вводя эту свою антитезу, Григорьев основывается на различии между «историческим чувством» (т.е. консервативным историзмом, возникшим как реакция на рационализм восемнадцатого века) и «историческим воззрением» в духе левого гегельянства (т.е. историцистской теорией – одним из проводников её был Белинский – о бесконечном и всеобщем прогрессе). «Историческое воззрение», отметает Григорьев, представляется ему ещё одним вариантом «рассудочной» версии прогресса. Опасность «исторического воззрения» как теории, утверждает Григорьев, состоит в том, что оно представляет собой странное соединение фатализма и релятивизма; согласно этой теории, ни индивиды, ни народы не отвечают за свою собственную жизнь, но являются только «переходными моментами», только орудиями осуществления всеобщего духа.
Пётр Щедровицкий | SMD. Страница 8
1246
@shchedrovitskiy
Материалы лекций и выступлений философа и методолога Петра Щедровицкого, а также его книг и публикаций.
-
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 229. Органическая критика Григорьева Народы, писал Григорьев, это организмы, каждый из которых «сам в себе замкнут, сам по себе необходим, сам по себе имеет полномочие жить по законам, ему свойственным, а не обязан служить переходною формой для другого» -
Пётр Щедровицкий | SMD
Друзья! Выдохнули:)) три с половиной месяца размышлений, бессонных ночей и почти еженедельной «пересборки» содержания курса. Казалось бы давно промысленной, прожитой и устоявшейся системы представлений… Что должен делать технологической предприниматель? Как занять эту позицию? В каких социо-культурных и социально-политических условиях возможно воспроизводство этой позиции и возникновение критической массы технологических предпринимателей? На основе каких принципов рекрутировать новых участников предпринимательского проекта? Как выживать в условиях постоянных перемен, творить что-то новое и при этом сохранять согласие с самим собой?! Короче — весь набор «кантовских» вопросов… Вчера я завершил мини-курс «Картина мира технологического предпринимателя».
-
Пётр Щедровицкий | SMD
-
Реклама
-
Пётр Щедровицкий | SMD
Важной стороной творческой деятельности Писарева были его популярные статьи о естественных науках; он считал эти науки самым эффективным орудием пропаганды «реализма». Он был одним из первых в России, кто писал о Дарвине и теории эволюции, и его вклад в этой области высоко оценивал К. Тимирязев, самый значительный в России представитель дарвинизма. <…> Есть основания полагать, что, если бы Писарев не умер в молодом возрасте, он пришёл бы к более сбалансированной позиции, близкой к взглядам Чернышевского и сотрудников «Современника». Тон его последних статей, как кажется, делает весьма вероятным такое предположение. Другое свидетельство перемены в его мировоззрении – тот факт, что после освобождения из тюрьмы он делал попытки сблизиться с Некрасовым и Салтыковым-Щедриным, которые затеяли издание журнала «Отечественные записки» после запрещения «Современника». К несчастью, Писареву не суждено было жить долго; в июне 1868 г. он утонул, купаясь в Балтийском море близ Риги». Портрет Д. И. Писарева
-
Пётр Щедровицкий | SMD
Любимым литературным героем Писарева – идеалом «мыслящего реалиста» – был тургеневский Базаров, которому он посвятил две статьи: «Базаров» (написана в 1862 г.) и более пространную «Реалисты» (написана в тюрьме в 1864 г.). Различие позиций в той и другой работах бросается в глаза. В первой статье Писарев откровенно восхищается Базаровым как идеалом эмансипированной, твердо стоящей на собственных ногах личности и представляет его как человека, отвергающего все «принципы» и нормы, думающего только о себе и неспособного к какому-либо самопожертвованию. <…> В «Реалистах» позиция Писарева резко модифицирована. На место имморалистского индивидуализма приходит утилитаризм, который, хотя и коренится в индивидуалистическом мировоззрении, тесно связан с идеей труда ради общего блага. Внимательный анализ его собственной позиции, утверждает теперь Писарев, показывает, что мыслящая личность всем обязана обществу и что чувство чести требует и от него заплатить свой долг: всякий честный человек должен внести свой посильный вклад в решение «неизбежного вопроса о голодных и раздетых людях»; «вне этого вопроса нет решительно ничего, о чём бы стоило заботиться, размышлять и хлопотать». В этом своём новом наброске характера Базарова Писарев делает акцент не на важности мотива удовольствия, а на общественных целях…<…> Писарев, хотя он и ратует за необходимость усилий для того, чтобы улучшить судьбу «голодных и раздетых», ещё же не был социалистом; «мыслящих реалистов», по его мнению, можно найти не только среди демократической интеллигенции, но и среди образованных капиталистов, которых он называл «мыслящими вождями труда среди масс». Такое отношение объясняется не только тем, что он возлагал мало надежд на массы, но ещё и тем, что Писарев больше, чем Добролюбов, был осведомлён об индустриализации и техническом прогрессе. Писарев чувствовал, что в современной ему России люди, подобные Базарову, могут появиться только среди интеллигенции; массы – это всё ещё пассивный сырой материал истории и, вероятно, останутся такими ещё долгое время. Только образованные и в финансовом отношении независимые слои общества в состоянии организовать труд масс разумным образом и увеличить производительность труда за счёт применения новейших научно-технических достижений. В этой конструктивной и политически умеренной позитивистской программе, закладывающей основы будущего процветающего общества, «нигилизм» играет второстепенную роль. За одним исключением, однако: в отношении к искусству и «эстетике» Писарев занял в «Реалистах» позицию более крайнюю, чем в «Базарове». В «Базарове» критик не отождествлял себя с такими высказываниями своего любимого героя, как, например, заявление о том, что Пушкин недостоин чтения, или что «Рафаэль гроша медного не стоит». В «Реалистах» уже нет оговорки, что эти оценки следует понимать исторически, как реакцию на чрезмерный эстетизм поколения «отцов». Писарев провозглашает теперь, в духе радикального пуританизма, что тратить человеческую энергию на создание и потребление удовольствий, доставляемых искусством, – то же, что противоречить принципу «экономии материальных и умственных сил». Романы ещё могут, допускает Писарев, иметь какую-то дидактическую ценность, но уже роль поэзии вызывает у него сильные сомнения, а бессмысленность музыки и изобразительного искусства для него вообще не подлежит никакому сомнению… <…> Эти мысли, характерные для общего направления журнала «Русское слово», Писарев позднее развил в критическом эссе «Пушкин и Белинский» (1865), а также в статье под выразительным заголовком «Разрушение эстетики» (1865). Первая из этих работ представляет собой очень резкий, даже грубый выпад как против культа Пушкина, проводником которого был Аполлон Григорьев, так и против позиции «искусства для искусства», которую отстаивали либеральные критики. Писарев также оспорил высокие оценки Белинским Пушкина, назвав Белинского «полуэстетом». Во второй статье – «Разрушение эстетики» – представлено одностороннее «нигилистическое» истолкование эстетических взглядов Чернышевского. -
Пётр Щедровицкий | SMD
Этому выводу как будто противоречит внешне значительный эпизод биографии Писарева – четыре с половиной года заключения в Петропавловской крепости. В июне 1862 г. Писарев познакомился с Петром Баллодом – студентом, который пользовался незаконным печатным станком, – и попросил его напечатать написанную им прокламацию. В ней Писарев защищал Герцена от нападок, содержавшихся в двух памфлетах, написанных по-французски бароном Фирксом, царским агентом в Бельгии, который выступил под псевдонимом Шедо-Ферроти. Последние слова писаревской прокламации звучат как призыв к революции: «Династия Романовых и петербургская бюрократия должны погибнуть. Их не спасут ни министры, подобные Валуеву, ни литераторы, подобные Шедо-Ферроти. То, что мертво и гнило, должно само собой свалиться в могилу; нам останется только дать им последний толчок и забросать грязью их смердящие трупы». Баллода арестовали прежде, чем прокламация была напечатана, и Писарев тоже был задержан. Во время допросов Писарев пытался защищаться, ссылаясь на своё нервное состояние, вызванное разрывом помолвки и реакционными мерами правительства (закрытие воскресных школ и временное закрытие «Современника» и «Русского слова»). Даже если принять эти объяснения за чистую монету, то вполне возможно, что при других обстоятельствах Писарев мог бы вступить в революционный лагерь. Как бы то ни было, прокламация Писарева так и осталась изолированным эпизодом в его биографии. В статьях, опубликованных и до и после ареста (в тюрьме ему было разрешено читать книги и писать статьи), Писарев однозначно высказывался в поддержку нереволюционных методов борьбы. Он был убеждён, что, во всяком случае, в обозримом будущем трезвый, реалистический взгляд на существующее ясно показывает, что успешная революция совершенно невозможна; и хотя при определённых обстоятельствах революция может стать неизбежной, но «мыслящие реалисты должны прибегнуть к революционной форме борьбы только в крайнем случае. В своей программной статье «Реалисты» Писарев противопоставляет «механические влияния» (имея в виду революцию) «химическим влияниям» (то есть борьбе за новое, «реалистическое» мировоззрение и последовательную легальную борьбу за реформы). Поэтому, в противоположность Добролюбову, Писарева можно назвать не революционером, но скорее радикальным поборником терпеливой органической работы на благо прогресса. Различие в мировоззрении двух этих людей коренилось в их философских убеждениях. В своём общем взгляде на мир Добролюбов и Писарев оба – материалисты, но они были идеалистами в своём понимании истории. Материализм Писарева имел характерные элементы позитивизма (например, его защита агностицизма как радикального средства борьбы против метафизики) и был столь же экстремистским, как и его исторический идеализм. Интересно отметить, к примеру, что Писареву больше всего импонировал не материализм в духе Фейербаха, а его вульгаризованная натуралистическая версия, выдвинутая Бюхнером, Фохтом и Молешоттом. В то же время довольно наивный рационалистический идеализм Писарева привёл его к отождествлению прогресса с ростом научного знания, так что наука превращалась прямо-таки в демиурга истории. Добролюбов тоже верил в науку, но свойственная ему идеализация простых людей, в которых он видел представителей неизменной человеческой природы, направляла его внимание на историческую роль стихийных массовых движений. Писарев же продолжил линию тех мыслителей в России, которые считали, что единственной прогрессивной силой является образованное меньшинство, а ко всем чисто «естественным» и спонтанным поступкам относились с большой долей скептицизма. <…> -
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 228. Писарев Когда Писарев говорил, что основной тезис диссертации Чернышевского выражает идею «разрушения эстетики», то этим своим утверждением он выказал полное непонимание основной мысли диссертации. Основная мысль Чернышевского направлена не против эстетики как таковой, а против эстетизма. Поскольку духовная и материальная природа человека едина, полагает он, то чисто духовная деятельность, возникающая исключительно из стремления к прекрасному, невозможна. Влечение к красоте – незаинтересованное влечение. Но оно никогда не возникает в изоляции от других человеческих влечений или потребностей; поэтому область искусства нельзя сводить к гораздо более узкой сфере эстетически прекрасного А. Валицкий
После смерти Добролюбова в августе 1861 г., вызванной тяжелой формой туберкулёза, Д. И. Писарев (1840–1868) становится самым влиятельным литературным критиком в России. Он разрабатывал своеобразную версию антропологизма и теорию реализма (идеал «мыслящих реалистов»), однако отошёл далеко от первоначальных установок Чернышевского. Современники и современные исследователи нередко называли его концепцию «разрушения эстетики» формой нигилизма. Своеобразие подхода Писарева (в частности, то, почему литературного критика нельзя отнести к лагерю «революционных демократов») нам поможет выявить «История русской мысли от Просвещения до марксизма» (1973, русское издание – 2013) Анджея Валицкого (1930–2020). Приводим выдержки из текста: «В отличие от Чернышевского и Добролюбова, Писарев происходил из дворян. В первых своих статьях он защищал «чистое искусство» и умеренный либерализм. Его взгляды стали более радикальными в 1861 г. <…> В «Отцах и детях» Базаров (который представляет поколение «детей») сам использовал обозначение «нигилист»; Писарев восхищался этим героем Тургенева и представил его как образец для молодого поколения. Подобно Базарову, Писарев считал, что освобождение индивида от иррациональных уз, навязанных ему обществом, семьёй и религией, должно в основном осуществиться (центральная мысль нигилизма) путём популяризации естественных наук. В то же время у Писарева была преувеличенная вера в утилитарную этику «разумного эгоизма». Он использовал свои статьи для пропаганды «мыслящих реалистов» (литературным прототипом которых был Базаров) и для нападок на «эстетику» – понимая под этим словом эстетствующие позирования дворян-либералов. С течением времени, особенно под влиянием праворадикальной прессы, ярлык «нигилисты» был приклеен также к революционерам семидесятых годов (особенно к террористам), хотя последние упорно отвергали это определение, адресуя его исключительно «писаревцам». Это различие подчеркнул революционный народник Сергей Кравчинский, удачно осуществивший покушение на шефа полиции Мезенцева. В своей книге «Подпольная Россия» Кравчинский писал: «Трудно представить себе более резкую противоположность. Нигилист стремится во что бы то ни стало к собственному счастью, идеал которого – «разумная» жизнь «мыслящего реалиста». Революционер ищет счастья других, принося ему в жертву свое собственное. Его идеал – жизнь, полная страданий, и смерть мученика». Это утверждение, конечно, – явное упрощение; в другом месте своей книги Кравчинский подчеркивает, что нигилисты не были расчётливыми эгоистами и цитирует характерное заявление В. Зайцева, одного из ближайших соратников Писарева: «...мы были глубоко убеждены в том, что боремся за счастье всего человечества, и каждый из нас охотно пошёл бы на эшафот и сложил свою голову за Молешотта и Дарвина». Тем не менее, остается фактом, что нигилизм шестидесятых годов не был революционным движением; он, несомненно, способствовал радикализации общественного мнения, но он не пропагандировал революционных методов борьбы и сам по себе не указывал революционных целей. -
Пётр Щедровицкий | SMD
-
Пётр Щедровицкий | SMD
В статье «Когда же придёт настоящий день?» Добролюбов набросал живой портрет «сильной натуры» – человека действия, способного повести свою страну вперед по пути прогресса. Этой «сильной натурой» был Инсаров, герой романа Тургенева «Накануне», болгарин, борющийся против турок за свободу своей страны. Источник твердости и энергии Инсарова, по мысли Добролюбова, – абсолютное отсутствие у него какой-либо связи с тем, чему Инсаров стремится противостоять. Хотя Россия не завоевана как нация, она прежде подчинялась «домашним туркам» и нуждается в таких людях, как Инсаров. И эти люди скоро появятся – таково заключение статьи Добролюбова. В статье «Луч света в тёмном царстве» (1860) революционный протест выражен по-другому. Характер Катерины в пьесе Островского «Буря» Добролюбов истолковал как символ стихийного бунта, набирающего силу в народных массах, как знак приближающейся «бури». Судьба Катерины, утверждает Добролюбов в этой своей статье, должна убедить аудиторию в том, что «живая русская натура» не может больше принять безысходной действительности «тёмного царства»: среди угнетенных масс не может не проявиться протест. Такое толкование не вытекает однозначно из пьесы Островского, но благодаря Добролюбову оно стало постоянно ассоциироваться с ней… ». Николай Добролюбов с отцом, 1854
-
Пётр Щедровицкий | SMD
Вслед за Чернышевским, Добролюбов взялся показать тесную связь между отсутствием решительности у либеральной оппозиции его времени и психологическим типом «человека сороковых годов». Не имея корней в конкретном общественном движении, писал Добролюбов, «лишние люди» неспособны к действию и предпочитают быть пассивными наблюдателями, которые на словах выражают одобрение начатых правительством реформ. Новая эпоха нуждается в «новых людях», и такие люди уже начали появляться. На смену идеалистам-либералам, терзаемым внутренними конфликтами и парализованным «рефлексией», постепенно приходит «тип людей реальных, с крепкими нервами и здоровым воображением». <…> В сущности, либералы боятся последовательного, полного разоблачения, потому что сами они – продукт той самой общественной действительности, которую они пытаются изобличать. Эти свои мысли Добролюбов развивает в острой статье «Что такое обломовщина?», опубликованной в том же году. Обломов, герой знаменитого романа Гончарова, показан в этой статье с неожиданной точки зрения – как последний «лишний человек» в русской литературе, как брат или, по крайней мере, близкий родственник пушкинского Евгения Онегина, лермонтовского Печорина, герценовского Бельтова и тургеневских Рудина и «Гамлета Щигровского уезда». Добролюбов признаёт, что существуют некоторые индивидуальные различия между ленивым, совершенно апатичным Обломовым и трагической фигурой Печорина, которого Лермонтов сделал «героем нашего времени»; тем не менее, все «лишние люди» органически не способны к реальным поступкам, поскольку все они были воспитаны в деморализующих, тепличных условиях привилегий, праздности и отсутствия ответственности. У них нет права на ореол славы, каждый из них страдает от паралича «обломовщины». Добролюбов тем самым свёл жёсткие расчёты со всей культурой и традициями просвещённого либерального дворянства. Жёсткость добролюбовской критики вызвала протесты с самых разных сторон. Либералы повторяли аргумент, выдвинутый Анненковым в его полемике с Чернышевским: «идеалист сороковых годов», которого критикуют радикальные демократы, – это «единственный нравственный тип в современном мире». Немаловажно, что и Герцен тоже не замедлил встать на защиту лишних людей. В статье Very Dangerous!!! он даже утверждал, что, критикуя либеральную печать и либеральные традиции русской интеллигенции, «паяцы» из «Современника» подстрекают царский режим и заслуживают быть награждёнными абсолютизмом. Редакторы «Современника» были сконфужены, оказавшись мишенью критики с такой неожиданной стороны; ведь даже Добролюбов всегда считал Герцена (как и Белинского) «высшей натурой», и его критика Герцена не затрагивала. Чернышевский счёл необходимым отправиться в Лондон для того, чтобы лично выяснить недоразумение; он вернулся в убеждении, что Герцен – человек прошлого. Недоразумение прояснилось, но различие во мнениях осталось. Это видно из того, что после разговора с Чернышевским Герцен напечатал другую статью («Лишние люди и желчевики»), написанную в смягчённом тоне, но осуждающую пренебрежительное отношение Добролюбова к поколению сороковых годов как предрассудок и антиисторизм. <…> -
Пётр Щедровицкий | SMD
Свой собственный тип литературной критики Добролюбов называл «реальной критикой» – «реальной», надо полагать, потому, что критика эта состояла, в первую очередь, в анализе литературного произведения, как если бы оно было объективным социологическим документом, а во вторую очередь – в тех выводах, которые полностью игнорировали намерения автора. Добролюбов часто и даже нарочито отвергал нормативную роль критика и осуждал попытки оценивать литературные произведения посредством заранее установленных критических норм; сам он выше всего ценил не идеологическое содержание, а верное воспроизведение действительности. <…> Добролюбов совершенно искренне отвергал «различные максимы и суждения, основанные бог знает на каких теориях»; так, он реагировал на навязчивое морализирование и дидактизм, которые были отличительными признаками либеральной «обличительной литературы»; ему было также свойственно декларировать своё безразличие к оценкам, основывавшимся на различных эстетических канонах. В то же время он нимало не сомневался в том, что существуют «общие понятия и законы, которые всякий человек непременно имеет в виду», «известные аксиомы, без которых мышление невозможно», «общие понятия и законы, которые всякий человек непременно имеет в виду, рассуждая о каком бы то ни было предмете». Систему этих аксиом и норм Добролюбов называл «человеческой природой». Поэтому осуждение им субъективных оценок возникало из твердой уверенности в существовании совершенно объективной и абсолютной системы ценностей; он требует, чтобы писатель ограничил себя показом «фактов», потому что убеждён, что факты содержат свой собственный смысл и что изображение неприкрашенной и неприкрытой действительности само по себе должно наводить читателя на правильную оценку. Именно строгое следование фактам и только фактам позволит освободить сознание людей от «искусственных комбинаций, вредивших устройству общего благосостояния». <…> Несмотря на то что Добролюбов на словах отрицает эстетические каноны, но критерий «человеческой природы» в применении к литературе, несомненно, подразумевает у него превосходство бескомпромиссного реализма и отвержение литературных конвенций или, в лучшем случае, безразличие к ним. Реализм в литературе, писал Добролюбов, – «требование относительно верности действительной жизни, которое всеми признано, как необходимое». Больше того, опираясь на критерий соответствия человеческой природе и «естественным» человеческим потребностям, Добролюбов пришёл к пониманию литературы как «силы служебной, которой значение состоит в пропаганде, а достоинство определяется тем, что и как она пропагандирует». «Мерою достоинства писателя или отдельного произведения мы принимаем то, насколько служат они выражением естественных стремлений известного времени и народа». Отсюда один шаг до полного отождествления «естественных» стремлений и идеалов со стремлениями и идеалами простого человека. <…> В исторической перспективе слабость теоретических убеждений Добролюбова не подлежит сомнению: его метод опирался, с одной стороны, на анахроничное представление восемнадцатого столетия о человеческой природе, а с другой стороны – на позитивистскую (в широком смысле этого слова) иллюзию об объективной природе «факта». Но эта иллюзия не приводила Добролюбова к преклонению перед фактами; наоборот, его вера в «человеческую природу» как неизменный и абсолютный коррелят нормативных суждений давала ему уверенность в себе – уверенность, резко отличавшую его от рефлектирующих либералов сороковых годов, которых он критиковал. «Факты» Добролюбова приобретали новое революционное значение, подкрепленное его убеждением, что это значение неотделимо от самих фактов. В свете статей Добролюбова русская действительность оказывалась противной самой человеческой природе, и это показывалось на объективных фактах, собранных в произведениях почти всех писателей-реалистов, даже тех, кто вовсе не были радикальными. Всё это, конечно, производило большое впечатление и превращало литературную критику в могучее орудие, способствовавшее радикализации общественного сознания. <…> -
Пётр Щедровицкий | SMD
Компактная версия telegra.ph/Istoriy…re-04-28 -
Пётр Щедровицкий | SMD
В 1906 г., как эсер, он был арестован (существуют разные версии – за что конкретно) в Ростове-на-Дону и провёл более полугода в тюрьме. Как отмечает в своём послесловии переводчик книги « Философия и национальная проблема в России начала XIX века» (французский оригинал – 1929, русскоязычный перевод – 2003), д. филос. наук А. М. Руткевич, во время заключения Койре «не только подготовился к выпускным экзаменам, но и прочёл «Логические исследования» Гуссерля, что и определило его дальнейшую судьбу. Он оставил революцию ради философии и математики и поехал учиться в Германию. В Гёттингене он слушал лекции Гуссерля и Гильберта, осваивал труды Фреге и Рассела, Цермело и Пеано. В центре его внимания были парадоксы теории множеств, и первая его статья была посвящена теории чисел Рассела (вышла в свет по-французски в 1912 г.)». В данном очерке мы не станем подробно останавливаться на многих аспектах биографии и творческого становления Койре. Заинтересованного читателя отсылаем к книге«Перекрестки культур: Александр Койре, Александр Кожев, Исайя Берлин», изданной в 2021 г.в рамках серии «Философия России первой половины XX века». Укажем лишь, что философское образование Койре продолжил во Франции, где, как указывает Руткевич, «с 1912 по 1914 гг. он слушал лекции Бергсона, Брюнсвика, Дельбоса и Пикаве и готовил под руководством последнего диссертацию об онтологическом доказательстве бытия Бога у Ансельма Кентерберийского. Защите воспрепятствовала война». Продолжение следует...
-
Пётр Щедровицкий | SMD
Таким образом, (что подчёркивает и сам Валицкий вслед за Л. Гольдманом) мировоззрение – это, по сути своей, категория «общественного сознания» (более точная формулировка: «феномен коллективного сознания»). Мировоззрения можно анализировать путём социологического исследования групп или через обращение к наиболее согласованной, ясной и цельной его форме, выражаемой в произведениях «мыслителя и поэта» (Гольдман) и соответствующей «максимуму потенциального сознания» эпохи. Другими словами, объективированные в концепциях философов мировоззрения отличаются «единством стиля» и помогают историку идей лучше отделять существенное от случайного. Именно в таком ракурсе Валицкий мог характеризовать славянофильство как «консервативную утопию», не соглашаясь с теми исследователями, которые описывали славянофильство как особого рода либеральное направление. Не отрицая наличия «либеральных идей» у тех или иных классиков славянофильства, Валицкий всё же подчеркивал, что их источником и орудием легитимации могут выступать совершенно иные основания, нежели у автора, действительно отличающегося в своём либеральном мировоззрении «единством стиля». Либерализм (не в смысле политической программы и не в смысле идеологии) никогда не составлял «стержня», вокруг которого выстраивалось бы славянофильское мировоззрение. Контекстом формирования славянофильства (как и иных мировоззрений романтического типа, распространённых тогда в Европе) стал подъём индустриального капитализма и распространение сопутствующих ему рационализированных форм социальных связей (Gesellschaft в терминологии Ф. Тенниса), которым консерваторы, включая славянофилов, противопоставляли связи внутренние и органические (Gemeinschaft). Имеющиеся в монографии Валицкого ссылки на Койре (и даже критика отдельных реконструкций) свидетельствуют о том, что он был знаком с концепцией истории русской философии русско-французского философа, историка религии, философии и науки Александра Вольфовича Койре (1892–1964). Он появился на свет в Таганроге в еврейской семье (фамилия при рождении – Койра, в русифицированном виде – Койранский), но в конечном счете был вынужден эмигрировать из России в 1919 г. по причинам, прежде всего, политического свойства. Вступив в молодости в ряды Партии социалистов-революционеров, он боролся как с господствующим в царской России режимом, так и, уже в период Гражданской войны, с попытками большевиков захватить власть. В 1922 г. Койре получает французское гражданство. Из этого факта некорректно заключать, будто Койре был изначально ориентирован именно на французскую академическую среду и интеллектуальную культуру. Его путь в философию начался со знакомства с философией немецкой, а именно – с феноменологией Гуссерля, лекции которого, наряду с лекциями Гильберта по математике, он слушал в Гёттингене в течение трёх лет (начиная с 1909 г.). Ознакомлению с работами Гуссерля и последующему изучению феноменологии также косвенно поспособствовали социально-политические обстоятельства. -
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 162. Александр Койре Если учения были сформулированы довольно поздно, то умонастроения, направления выражавшихся ими мыслей имели долгую историю. «Западники» и «славянофилы» являются последователями и наследниками двух традиционных для страны подходов перед лицом западной цивилизации. В одном случае исходили из всё более осознаваемой потребности самоутверждения, противостояния Западу, сохранения «основ» национальной жизни, самого её существования, её самобытности; в другом — отправлялись от также всё более осознаваемого желания освоить блестящую цивилизацию, из которой считали себя исключенными, копировать её, перенести её в Россию. Одни начинали с безрассудного отвращения к Западу и узкого традиционализма старообрядцев, противников реформ Петра Великого, и шли к главному положению славянофилов — на основе живой традиции создать подлинную национальную цивилизацию; другие шли от добровольного подражания внешним формам западной цивилизации и даже рабского копирования их — подражания в нравах, одежде, самом языке — но к непроизвольному и чаще всего бессознательному творчеству основ той же самой национальной цивилизации. Так в борьбе и противостоянии двух партий, этих «братьев-врагов», как позже назвал их Герцен, мы видим и с той, и с другой стороны сложный процесс выработки русского национального сознания. А. Койре В серии очерков мы рассмотрели концепцию славянофильства как антикапиталистической «консервативной утопии», изложенную в труде выдающегося польского историка русской философии А. Валицкого (1930–2020) «В кругу консервативной утопии. Структуры и метаморфозы русского славянофильства» (Варшава, 1964, русскоязычный перевод – 2019). Напомним, что Валицкий трактовал славянофильство прежде всего как мировоззрение, а отдельные элементы тех или иных концепций философов, хотя и были проанализированы им достаточно строго и при максимально возможном охвате доступных материалов, выступали для него скорее инструментами реконструкции мировоззрения, нежели чем-то вполне самодостаточным. Напомним и определение мировоззрения, которое автор приводит в«Предварительных замечаниях»в начале книги, и позволим себе процитировать объемный отрывок: «Под мировоззрением мы понимаем целостное видение мира — осмысленную структуру, систему гносеологических, этических и эстетических ценностей, внутренне согласованную в рамках присущего ей стиля. Понимаемое таким образом мировоззрение отличается как от философской теории, так и от «обыденного мировоззрения». Любая философская теория есть, в той или иной степени, выражение и концептуализация определённого мировоззрения, но не тождественна ему. Одно и то же мировоззрение может объективироваться во многих философских теориях (различных по своему теоретическому построению, но схожих по мировоззренческому содержанию); в то же время в одной философской теории могут содержаться элементы разных мировоззрений — теоретическая цельность не всегда совпадает с мировоззренческой. Мировоззрения, наконец, могут выражаться и объективироваться не только в философских теориях, но и — в зависимости от характера эпохи — в теологических, экономических, исторических сочинениях, а также (нередко — прежде всего) в произведениях искусства и литературы. Мировоззрение не обязательно выступает в концептуализированной форме — оно, по сути, внетеоретично и именно поэтому может выражаться в самых различных формах; тем самым становится возможным сравнение и приведение к «общему знаменателю» различных по своей форме и, казалось бы, гетерогенных продуктов культуры». -
Реклама
-
Пётр Щедровицкий | SMD
Разговор об экологических вызовах, технологических коридорах новой промышленной революции, высших интеллектуальных функциях, «умных» машинах, требованиях к современной системе образования и инкубаторах будущей системы разделения труда. В Бишкеке позавчера, "Вечером трудного дня": www.youtube.com/live/O0…bmmHt0xc -
Пётр Щедровицкий | SMD
Как повелось - весь текст поста, в удобном для пересылки формате - здесь: telegra.ph/PREDISL…-04-28-2 -
Пётр Щедровицкий | SMD
ПРЕДИСЛОВИЕ К СЕРИИ ПОСТОВ ПО ИСТОРИИ ФИЛОСОФИИ РОССИИ, ПОСВЯЩЕННЫХ А.КОЙРЕ Рассмотрение основных версий истории русской философии мы закончили на монографии польского историка философии, одного из наиболее авторитетных в мире специалистов по данной проблематике проф. А. Валицкого (1930–2020), ученика отечественного философа С. И. Гессена (1887–1950). Работы Валицкого отличаются повышенным вниманием к «философской культуре», а также к общественным условиям и последствиям формирования того или иного направления мысли. И исследование, вышедшее из-под пера молодого Валицкого, под названием «В кругу консервативной утопии. Структуры и метаморфозы русского славянофильства» (Варшава, 1964, русскоязычный перевод – 2019)не является исключением из указанного правила. По общему признанию, польский историк философии последовательно «историзирует» феномен славянофильства, анализируя его в общеевропейском контексте перехода от «общности» к «обществу» и реакции романтизма на процессы индустриализации. Однако этот широкий контекст анализа не приводит к механическому приложению схем, полученных из истории европейского романтически-консервативного мировоззрения, и к отказу от конкретно-исторического изучения славянофильства. Другими словами, Валицкий тематизирует и описывает славянофильство как особую вариацию романтически-консервативного мировоззрения в ряду подобных ей вариаций. Рассматривая постепенное разложение славянофильской «консервативной утопии» и превращение её в многообразные косвенные или прямые продолжения славянофильства, которые уже нельзя считать славянофильством в силу их идеологически-прагматического характера, Валицкий вплотную подходит к вопросу о роли «философской культуры» в деле национального строительства. В частности, у историка философии фактически идёт речь о формировании национального публичного дискурса – о формировании, которое связано с «деутопизацией», разложением и переприсвоением национально-романтической риторики в ходе её «погружения» в политическую реальность. Так Валицкий подробно рассматривает участие А. Кошелёва (1806–1883) и Ю. Самарина (1819–1876) в дворянских губернских комиссиях в ходе подготовки к Крестьянской реформе 1861 г. и показывает, насколько разные версии «дворянского либерализма» были предложены каждым из них в рамках «де-утопизации» славянофильского мировоззрения. Все желающие могут прочитать соответствующие очерки по монографии Валицкого, размещенные ранее. Обращение к книге«Философия и национальная проблема в России начала XIX века» (французский оригинал – 1929, русскоязычный перевод – 2003)русско-французского философа А. Койре (1892–1964), работы которого были хорошо знакомы Валицкому, тематически дополняет анализ монографии польского историка философии. В центре внимания Койре – роль идей в формировании национального самосознания в России и российская «философская культура» как таковая. Подчеркнём, что такая широкая исследовательская рамка и внимание к «философской культуре» сегодня вновь актуализируются в рамках истории русской философии (см. работы Эверта ван дер Звейрде). Подробнее о концепции А. Койре мы расскажем в дальнейших публикациях. Для всех тех, кто заинтересовался философией Койре в целом, прикрепляем ссылку на страницу, где дана базовая информация о его жизни и творчестве, а также содержится сводный файл с нашими очерками, доступный для скачивания в pdf-формате: https://shchedrovitskiy.com/koyre-alexander