Свой собственный тип литературной критики Добролюбов называл «реальной критикой» – «реальной», надо полагать, потому, что критика эта состояла, в первую очередь, в анализе литературного произведения, как если бы оно было объективным социологическим документом, а во вторую очередь – в тех выводах, которые полностью игнорировали намерения автора. Добролюбов часто и даже нарочито отвергал нормативную роль критика и осуждал попытки оценивать литературные произведения посредством заранее установленных критических норм; сам он выше всего ценил не идеологическое содержание, а верное воспроизведение действительности. <…> Добролюбов совершенно искренне отвергал «различные максимы и суждения, основанные бог знает на каких теориях»; так, он реагировал на навязчивое морализирование и дидактизм, которые были отличительными признаками либеральной «обличительной литературы»; ему было также свойственно декларировать своё безразличие к оценкам, основывавшимся на различных эстетических канонах. В то же время он нимало не сомневался в том, что существуют «общие понятия и законы, которые всякий человек непременно имеет в виду», «известные аксиомы, без которых мышление невозможно», «общие понятия и законы, которые всякий человек непременно имеет в виду, рассуждая о каком бы то ни было предмете». Систему этих аксиом и норм Добролюбов называл «человеческой природой». Поэтому осуждение им субъективных оценок возникало из твердой уверенности в существовании совершенно объективной и абсолютной системы ценностей; он требует, чтобы писатель ограничил себя показом «фактов», потому что убеждён, что факты содержат свой собственный смысл и что изображение неприкрашенной и неприкрытой действительности само по себе должно наводить читателя на правильную оценку. Именно строгое следование фактам и только фактам позволит освободить сознание людей от «искусственных комбинаций, вредивших устройству общего благосостояния». <…> Несмотря на то что Добролюбов на словах отрицает эстетические каноны, но критерий «человеческой природы» в применении к литературе, несомненно, подразумевает у него превосходство бескомпромиссного реализма и отвержение литературных конвенций или, в лучшем случае, безразличие к ним. Реализм в литературе, писал Добролюбов, – «требование относительно верности действительной жизни, которое всеми признано, как необходимое». Больше того, опираясь на критерий соответствия человеческой природе и «естественным» человеческим потребностям, Добролюбов пришёл к пониманию литературы как «силы служебной, которой значение состоит в пропаганде, а достоинство определяется тем, что и как она пропагандирует». «Мерою достоинства писателя или отдельного произведения мы принимаем то, насколько служат они выражением естественных стремлений известного времени и народа». Отсюда один шаг до полного отождествления «естественных» стремлений и идеалов со стремлениями и идеалами простого человека. <…> В исторической перспективе слабость теоретических убеждений Добролюбова не подлежит сомнению: его метод опирался, с одной стороны, на анахроничное представление восемнадцатого столетия о человеческой природе, а с другой стороны – на позитивистскую (в широком смысле этого слова) иллюзию об объективной природе «факта». Но эта иллюзия не приводила Добролюбова к преклонению перед фактами; наоборот, его вера в «человеческую природу» как неизменный и абсолютный коррелят нормативных суждений давала ему уверенность в себе – уверенность, резко отличавшую его от рефлектирующих либералов сороковых годов, которых он критиковал. «Факты» Добролюбова приобретали новое революционное значение, подкрепленное его убеждением, что это значение неотделимо от самих фактов. В свете статей Добролюбова русская действительность оказывалась противной самой человеческой природе, и это показывалось на объективных фактах, собранных в произведениях почти всех писателей-реалистов, даже тех, кто вовсе не были радикальными. Всё это, конечно, производило большое впечатление и превращало литературную критику в могучее орудие, способствовавшее радикализации общественного сознания. <…>