Этому выводу как будто противоречит внешне значительный эпизод биографии Писарева – четыре с половиной года заключения в Петропавловской крепости. В июне 1862 г. Писарев познакомился с Петром Баллодом – студентом, который пользовался незаконным печатным станком, – и попросил его напечатать написанную им прокламацию. В ней Писарев защищал Герцена от нападок, содержавшихся в двух памфлетах, написанных по-французски бароном Фирксом, царским агентом в Бельгии, который выступил под псевдонимом Шедо-Ферроти. Последние слова писаревской прокламации звучат как призыв к революции: «Династия Романовых и петербургская бюрократия должны погибнуть. Их не спасут ни министры, подобные Валуеву, ни литераторы, подобные Шедо-Ферроти. То, что мертво и гнило, должно само собой свалиться в могилу; нам останется только дать им последний толчок и забросать грязью их смердящие трупы». Баллода арестовали прежде, чем прокламация была напечатана, и Писарев тоже был задержан. Во время допросов Писарев пытался защищаться, ссылаясь на своё нервное состояние, вызванное разрывом помолвки и реакционными мерами правительства (закрытие воскресных школ и временное закрытие «Современника» и «Русского слова»). Даже если принять эти объяснения за чистую монету, то вполне возможно, что при других обстоятельствах Писарев мог бы вступить в революционный лагерь. Как бы то ни было, прокламация Писарева так и осталась изолированным эпизодом в его биографии. В статьях, опубликованных и до и после ареста (в тюрьме ему было разрешено читать книги и писать статьи), Писарев однозначно высказывался в поддержку нереволюционных методов борьбы. Он был убеждён, что, во всяком случае, в обозримом будущем трезвый, реалистический взгляд на существующее ясно показывает, что успешная революция совершенно невозможна; и хотя при определённых обстоятельствах революция может стать неизбежной, но «мыслящие реалисты должны прибегнуть к революционной форме борьбы только в крайнем случае. В своей программной статье «Реалисты» Писарев противопоставляет «механические влияния» (имея в виду революцию) «химическим влияниям» (то есть борьбе за новое, «реалистическое» мировоззрение и последовательную легальную борьбу за реформы). Поэтому, в противоположность Добролюбову, Писарева можно назвать не революционером, но скорее радикальным поборником терпеливой органической работы на благо прогресса. Различие в мировоззрении двух этих людей коренилось в их философских убеждениях. В своём общем взгляде на мир Добролюбов и Писарев оба – материалисты, но они были идеалистами в своём понимании истории. Материализм Писарева имел характерные элементы позитивизма (например, его защита агностицизма как радикального средства борьбы против метафизики) и был столь же экстремистским, как и его исторический идеализм. Интересно отметить, к примеру, что Писареву больше всего импонировал не материализм в духе Фейербаха, а его вульгаризованная натуралистическая версия, выдвинутая Бюхнером, Фохтом и Молешоттом. В то же время довольно наивный рационалистический идеализм Писарева привёл его к отождествлению прогресса с ростом научного знания, так что наука превращалась прямо-таки в демиурга истории. Добролюбов тоже верил в науку, но свойственная ему идеализация простых людей, в которых он видел представителей неизменной человеческой природы, направляла его внимание на историческую роль стихийных массовых движений. Писарев же продолжил линию тех мыслителей в России, которые считали, что единственной прогрессивной силой является образованное меньшинство, а ко всем чисто «естественным» и спонтанным поступкам относились с большой долей скептицизма. <…>