А. ВалицкийСамым серьёзным в философском отношении критиком «антропологического принципа» Чернышевского, как отмечает в своей «Истории русской мысли от Просвещения до марксизма» (1973, русское издание – 2013) Анджей Валицкий (1930–2020), выступил П. Д. Юркевич (1827–1874), профессор Киевской духовной академии (статьи «Из науки о человеческом духе» и «Против материализма»). Тем не менее, поскольку взгляды Юркевича стойко ассоциировались с «устаревшим» христианским платонизмом, его влияние на светскую интеллектуальную культуру было незначительным. Наиболее влиятельным в культурном отношении критиками просветительства оказались т. н. «почвенники» (Григорьев, Страхов, Достоевский и др.), на новом этапе возродившие характерную для 1840-х гг. тему о взаимоотношениях России и Европы. Сегодня мы остановимся на идейном лидере почвеннического движения – А. А. Григорьеве (1822–1864), в частности, на его концепции «органической критики» и на теоретических отличиях от славянофилов. Приводим выдержки из текста: «… романтический национализм самого Григорьева отличался от романтического национализма славянофилов, которых он обвинял в односторонней идеализации древнерусского боярства и патриархального крестьянства. По его мнению, исконные принципы русской жизни сохранились лучше всего в тех слоях населения, которые не подверглись влиянию крепостного права, например, в среде консервативного, московского купечества, незамеченного славянофилами. Славянофилы, со своей стороны, относились с оправданным подозрением к экстравагантному «эстетическому» романтизму Григорьева, окрашивавшему даже его отношение к религии и к его романтическим восторгам по поводу многообразия национальных культур с их «запахами и оттенками»: эти его восторги имели привкус релятивизма и их трудно было примирить с «истинно христианской» системой ценностей. Возможно, самой выдающейся особенностью личности А. Григорьева была глубоко укоренившаяся в нем неприязнь ко всякой «искусственности», к сковывающим схемам и безжизненности – ко всему тому, что, согласно проведённому им разграничению, не «рождено», а «сделано». Григорьев резко полемизировал с всеми рационалистическими теориями во имя «непосредственного», интуитивного познания и противопоставлял «жизнь», «органичность» и «историю» – «теории» и «логике». Свою философию Григорьев обобщил в следующей формулировке: «… не один ум с его логическими требованиями и порождаемыми необходимо этими требованиями теориями, а ум и логические его требования плюс жизнь и её органические проявления». <…> Григорьев критиковал Белинского как теоретика «натуральной школы», но принимал его интерпретацию Пушкина, превозносил написанное в период «примирения с действительностью» и увлечения Шеллингом в 1830-е гг., но в то же время критиковал Белинского как левого гегельянца. <…> Исторической критике, представителем которой Григорьев считал позднего Белинского, он противопоставляет что-то вроде антитезы, названной им «органической критикой». Вводя эту свою антитезу, Григорьев основывается на различии между «историческим чувством» (т.е. консервативным историзмом, возникшим как реакция на рационализм восемнадцатого века) и «историческим воззрением» в духе левого гегельянства (т.е. историцистской теорией – одним из проводников её был Белинский – о бесконечном и всеобщем прогрессе). «Историческое воззрение», отметает Григорьев, представляется ему ещё одним вариантом «рассудочной» версии прогресса. Опасность «исторического воззрения» как теории, утверждает Григорьев, состоит в том, что оно представляет собой странное соединение фатализма и релятивизма; согласно этой теории, ни индивиды, ни народы не отвечают за свою собственную жизнь, но являются только «переходными моментами», только орудиями осуществления всеобщего духа.
Пётр Щедровицкий | SMD
1246
@shchedrovitskiy
Материалы лекций и выступлений философа и методолога Петра Щедровицкого, а также его книг и публикаций.