Вслед за Чернышевским, Добролюбов взялся показать тесную связь между отсутствием решительности у либеральной оппозиции его времени и психологическим типом «человека сороковых годов». Не имея корней в конкретном общественном движении, писал Добролюбов, «лишние люди» неспособны к действию и предпочитают быть пассивными наблюдателями, которые на словах выражают одобрение начатых правительством реформ. Новая эпоха нуждается в «новых людях», и такие люди уже начали появляться. На смену идеалистам-либералам, терзаемым внутренними конфликтами и парализованным «рефлексией», постепенно приходит «тип людей реальных, с крепкими нервами и здоровым воображением». <…> В сущности, либералы боятся последовательного, полного разоблачения, потому что сами они – продукт той самой общественной действительности, которую они пытаются изобличать. Эти свои мысли Добролюбов развивает в острой статье «Что такое обломовщина?», опубликованной в том же году. Обломов, герой знаменитого романа Гончарова, показан в этой статье с неожиданной точки зрения – как последний «лишний человек» в русской литературе, как брат или, по крайней мере, близкий родственник пушкинского Евгения Онегина, лермонтовского Печорина, герценовского Бельтова и тургеневских Рудина и «Гамлета Щигровского уезда». Добролюбов признаёт, что существуют некоторые индивидуальные различия между ленивым, совершенно апатичным Обломовым и трагической фигурой Печорина, которого Лермонтов сделал «героем нашего времени»; тем не менее, все «лишние люди» органически не способны к реальным поступкам, поскольку все они были воспитаны в деморализующих, тепличных условиях привилегий, праздности и отсутствия ответственности. У них нет права на ореол славы, каждый из них страдает от паралича «обломовщины». Добролюбов тем самым свёл жёсткие расчёты со всей культурой и традициями просвещённого либерального дворянства. Жёсткость добролюбовской критики вызвала протесты с самых разных сторон. Либералы повторяли аргумент, выдвинутый Анненковым в его полемике с Чернышевским: «идеалист сороковых годов», которого критикуют радикальные демократы, – это «единственный нравственный тип в современном мире». Немаловажно, что и Герцен тоже не замедлил встать на защиту лишних людей. В статье Very Dangerous!!! он даже утверждал, что, критикуя либеральную печать и либеральные традиции русской интеллигенции, «паяцы» из «Современника» подстрекают царский режим и заслуживают быть награждёнными абсолютизмом. Редакторы «Современника» были сконфужены, оказавшись мишенью критики с такой неожиданной стороны; ведь даже Добролюбов всегда считал Герцена (как и Белинского) «высшей натурой», и его критика Герцена не затрагивала. Чернышевский счёл необходимым отправиться в Лондон для того, чтобы лично выяснить недоразумение; он вернулся в убеждении, что Герцен – человек прошлого. Недоразумение прояснилось, но различие во мнениях осталось. Это видно из того, что после разговора с Чернышевским Герцен напечатал другую статью («Лишние люди и желчевики»), написанную в смягчённом тоне, но осуждающую пренебрежительное отношение Добролюбова к поколению сороковых годов как предрассудок и антиисторизм. <…>