Пётр Щедровицкий | SMD. Страница 47
1246
@shchedrovitskiy
Материалы лекций и выступлений философа и методолога Петра Щедровицкого, а также его книг и публикаций.
-
Пётр Щедровицкий | SMD
На фотографии – обложка книги С. И. Гессена «Избранные сочинения» (1999). В эту книгу вошла публикация его труда «Правовое государство и социализм» 
-
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 122. Правовой социализм Гессена «Гессен явно стремился отмежеваться от концепции "юридического социализма" Антона Менгера. На первой же странице своего труда он объясняет, что менгеровский юридический социализм, как и другие концепции государственного социализма, не имеет ничего общего с его собственными взглядами. В самом деле, их воззрения были диаметрально противоположны. Менгер провозглашал полную отмену частного права, которое при социализме должно было быть заменено административно-бюрократическим регулированием, осуществляемым органами демократического Государства труда. В противоположность этому, русский мыслитель видел самую сущность права в обеспечении субъективных прав и защите определенных правом сфер частной жизни, в том числе экономической свободы… » А. Валицкий Переходим к рассмотрению первого значительного труда С. И. Гессена (1887–1950), посвященного философии права. Речь идет о серии статей «Проблема правового социализма», опубликованных первоначально в эмигрантском журнале «Современные записки» в 1924–1928 годах, а затем собранных в отдельную книгу «Правовое государство и социализм» (разумеется, в данном случае термин «социализм» используется мыслителем не так, как это принято в марксистской традиции). Прояснить суть и избежать превратных трактовок гессеновской концепции «правового социализма» нам поможет седьмая глава работы А. Валицкого (1930–2020) «Философия права русского либерализма» (Оксфорд, 1987, русскоязычный перевод – 2012) под названием «Сергей Гессен: послереволюционный синтез». В данном очерке остановимся подробнее на том, как Гессен понимал «кризис либерализма», который, по его мнению, оправдывал переход к «правовому социализму». Приводим выдержки из текста: «Чтобы понять намерение Гессена, требуется соотнести его работу к большим дебатам на тему правового государства в российской либеральной мысли, в которых значение слова "правовой" легко отличалось от узко понятого "юридический". Как я написал в этой книге ранее, для русских либералов термин правовое государство означал "государство, основанное на принципах права" или "государство, ограниченное правовыми нормами", и применялся (как это сделал Богдан Кистяковский) не только к описанию либеральных форм государства, но также к либеральной разновидности социализма. В понимании Гессена "правовой социализм" был, в сущности, синонимом либерального социализма — своеобразного синтеза социалистической программы с либеральной „идеей права". <…> … Гессен усматривал существенную функцию права в ограничении власти государства и решительно отвергал всякого рода правовой позитивизм, включая, конечно, и все формы государственного социализма. В своей автобиографии он подчеркивал, что своеобразие его политико-правовой концепции состояло в идее правового регулирования экономики ("оправовление") противопоставленной "огосударствлению" экономики. В противовес утопистам, выступавшим за отмену права или за превращение его в простой инструмент (орудие) их воли, он рассматривал право как часть великой исторической традиции и придавал особое значение мысли, что функция права — это ограждение "непроницаемости личности для другого лица". Он был глубоко привержен к либерально-индивидуалистическим ценностям и полностью согласился бы с тезисом, что "политическим выражением той культуры, с которой тесно связан подлинный индивидуализм, является не государство, но право, право не как произвольная воля суверена или как поток законодательных актов, "реформирующих" то либо другое, но право как некая живая и продолжающаяся традиция, опирающаяся на веру в справедливость и максимум индивидуальной независимости". Поэтому очевидно, что он поддерживал классическую идею правопорядка, а не "юридизацию" жизни в смысле всеобщего регулирования при помощи множества мелких предписаний. -
Пётр Щедровицкий | SMD
Под "непроницаемостью" лица Гессен, конечно, подразумевал классически либеральную идею о сфере личной неприкосновенности. Однако он обогатил это понятие, рассматривая ее не только как проблему ограничения деятельности государства, но и как проблему сужения области социального и нравственного давления. Человеческая личность, утверждал он, содержит "супрасоциальное" ядро, непроницаемое для общества; если эта "непроницаемость" нарушается, прекращает существование сама личность, она становится просто частицей коллективного целого. Этот же процесс деперсонализации происходит и тогда, когда права субъекта, которые должны защищаться законом, приносятся в жертву высшей морали. <…> По предложению издателей "Современных Записок", Гессен предпринял попытку отдельного издания своих статей о правовом социализме. Он дал им общее название "Правовое государство и социализм", несколько изменив внутреннюю структуру статей, и предпослал ей в качестве пролога статью об упадке утопизма. Собранные вместе и снабженные подробным общим оглавлением, оттиски этих статей составляют хорошо скомпонованную и законченную книгу. Помимо введения книга содержит три части: 1) кризис либерализма, 2) эволюция социализма и 3) правовой социализм и новое Средневековье. Приведем их краткое содержание. В глазах Гессена кризис либерализма был одновременно и кризисом коммунизма. Последний унаследовал отмершие элементы либерального наследия — культ неограниченного промышленного производства, но отверг вместе с тем "вечную истину" либерализма, то есть идею права. Европейские социалисты, напротив, погребли отмершую часть либерального наследия, сохранив его "вечную истину". Они поняли, что идею правопорядка нельзя свести к ее анахроничной форме образца XIX в., что нужно и можно поднять ее на высший уровень, ибо ее содержание не ограничивается определенными историческими условиями, но безгранично и неисчерпаемо. Они понимали, что главной проблемой современности является не экономическая проблема эксплуатации, но правовая проблема защиты свободы и равенства от чрезмерной централизации экономической власти… <…> Прежние социалисты не верили, что их проблемы можно разрешить правовым путем; так же считали и классические либералы, хотя их практические выводы были совершенно противоположны. Социалисты обычно констатировали, что право как таковое бесполезно, в то время как либералы, в свою очередь, полагали, что социалистические идеи несовместимы с правопорядком и поэтому должны быть отринуты. Лишь сравнительно недавно этот уровень мышления был преодолен. Со стороны либералов, так называемые новые либералы, или социал-либералы, признали значение социалистических проблем; со стороны социалистов демократические социалисты признали значение права и тем самым решительно порвали с утопизмом. <…> В отличие от "старой" концепции свободы, "новая" свобода не просто негативна, но и позитивна. Она состоит не только в негативном праве быть свободным — в сфере частной жизни — от чьего бы то ни было вмешательства, но и в позитивном праве на постороннюю помощь; она требует от государства не только гарантий для каждого индивида охраны ее частной деятельности, но также обеспечения каждому минимума материальных средств, необходимых для свободного развития его личности. В переводе на язык права такая новая свобода равняется соловьевскому "праву на достойное существование". Гессен охотно использовал это удачное выражение и высказывал признательность Соловьеву за его формулировку. Объясняя соотношение между старой и новой свободой, Гессен склонялся к мнению, что новая свобода есть развитие старой. Он сознавал, конечно, что эти две свободы могут и противоречить друг другу; в конце концов, новая свобода — в резкое отличие от старой — связана со значительным расширением ответственности и области действия государства. Тем не менее, он утверждал, что новый либерализм, в отличие от государственного абсолютизма и утопического социализма (в том числе коммунизма), остался верным духу права в смысле защиты личной неприкосновенности. <…> -
Реклама
-
Пётр Щедровицкий | SMD
… неолиберальное [в данном случае: «новый либерализм» – это социальный либерализм, преодолевающий «старый», т.е. классический либерализм] государство — как его видит Гессен — не предписывает гражданам, что есть благо, не подчиняет право какому-то конкретному представлению о добре; оно лишь устраняет экономические препятствия, которые на деле ограничивают правовую свободу и равенство каждой личности. Оно не пытается решить, что есть благо, и навязать его населению, оно старается лишь создать условия, при которых каждый мог бы свободно выбирать, что есть благо для него. Оно обеспечивает нуждающихся необходимым минимумом средств не для того, чтобы освободить их от личной ответственности за собственную жизнь, но затем, чтобы предотвратить ситуацию, в которой экономическая нужда создает пародию на идею ответственности и свободы. <…> В отличие от классического либерализма, новый либерализм не боится народных масс и недвусмысленно выступает за демократию, как бы восстанавливает первоначальную веру в принципиальное соответствие индивидуальных прав (прав человека) и политических прав (прав гражданина). Однако новый либерализм не возвращается к наивной вере в "волю народа" и концепции демократии как народного самовластия, неограниченной воли большинства. По Гессену, новый либерализм достиг синтеза либерализма и демократии путем осознания таких истин, как та, что "воля народа" — это чистейшая фикция, а не эмпирический факт, хотя она и важна как задача, как "регулятивная идея"; что всякая политическая власть, независимо от ее источника, должна быть ограничена, ибо никто не может монопольно притязать на волю народа; или, опять же, что высшая власть основывается на праве, а не каком-то преходящем и случайном большинстве, представляющем "народ"; что государство — это сложная лаборатория, где "воля народа" создается посредством необходимых компромиссов, и что подлинный компромисс рождается не из оппортунистических соображений, но основывается на уважении, которое оказывают все члены политического сообщества человеческому достоинству… <…> Несмотря на свои достоинства, новый либерализм, по мнению Гессена, не может адекватно разрешить современные проблемы. Он не преодолел старую механистическую концепцию общества и, следовательно, не осознал в достаточной степени подлинную сущность коллективов; его концепция собственности, хотя и верная теоретически, воплощалась в жизни таким образом, что создавала искусственные препятствия дальнейшему процессу обобществления; однако еще более важно то, что новые либералы оставили без внимания проблемы деперсонализации и реификации человека в обезличивающих условиях капиталистического товарного производства. Эта проблема, детально проанализированная Зомбартом, поднималась и социалистами, и анархистами, равно как и мыслителями, критикующими капитализм с консервативных или религиозных позиций. Среди последних Гессен упомянул Соловьева и всех его последователей в России». -
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 121. Философия ценностей Гессена «Философский поиск всеобщего смысла (значения) основывается на диалектике внутренней жизни мировоззрений, которые необходимо стремятся к преодолению партикуляризма, чтобы не вырождаться в закоснелые "идеологические установки". Следовательно, существуют две опасности: угроза, что мировоззрение выродится в "идеологию", если оставит усилия трансцендировать свои экзистенциальные обусловленности, и опасность, что философия выродится в мертвую "нейтральную" науку (знание), карикатуру универсальности, если утратит свои экзистенциальные корни. Таким образом, диалектика дала возможность Гессену согласовать концепцию мировоззрения как жизненного источника философской рефлексии с гуссерлианской теорией универсалистской миссии философии» А. Валицкий Читать далее: telegra.ph/Istoriy…na-07-06 -
Пётр Щедровицкий | SMD
На фотографии – обложка книги «Сергей Иосифович Гессен» серии «Философия России первой половины XX века» 
-
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 121. Философия ценностей Гессена «Философский поиск всеобщего смысла (значения) основывается на диалектике внутренней жизни мировоззрений, которые необходимо стремятся к преодолению партикуляризма, чтобы не вырождаться в закоснелые "идеологические установки". Следовательно, существуют две опасности: угроза, что мировоззрение выродится в "идеологию", если оставит усилия трансцендировать свои экзистенциальные обусловленности, и опасность, что философия выродится в мертвую "нейтральную" науку (знание), карикатуру универсальности, если утратит свои экзистенциальные корни. Таким образом, диалектика дала возможность Гессену согласовать концепцию мировоззрения как жизненного источника философской рефлексии с гуссерлианской теорией универсалистской миссии философии» А. Валицкий Как отмечает Валицкий (1930–2020), за исключением Италии, где в послевоенные годы было опубликовано значительное число работ С. И. Гессена (1887–1950), они (по разным причинам) все еще практически неизвестны европейскому читателю. Единственный анализ взглядов Гессена на английском языке можно найти в «Истории русской философии» В. В. Зеньковского (1881–1962), который был вынужден опираться почти исключительно на его «Основы педагогики» (1923). Российский читатель в основном также недостаточно хорошо знаком с философией Гессена, поэтому изложению собственно правовой концепции мыслителя логично предпослать описание направлений его основных философских интересов. Для этого обратимся к седьмой главе работы А. Валицкого «Философия права русского либерализма» (Оксфорд, 1987, русскоязычный перевод – 2012) под названием «Сергей Гессен: послереволюционный синтез». Приводим выдержки из текста: «Главной темой статей Гессена о "правовом социализме" стал кризис либерализма. Дальнейшее детальное философское объяснение сути этого кризиса было предложено им позже — в его первой польской книге "О противоречии и единстве в воспитании" (1939). Эта книга хорошо освещает основные темы философских изысканий Гессена. Кризис либерализма, — доказывает Гессен, — вызван упадком веры в объективность истины и объективность ценностей; из кризиса науки, с одной стороны, и кризиса нравственности — с другой. Эмпириокритицизм, прагматизм, исторический материализм и различные течения "философии жизни" развеяли истину в трансцендентальном смысле, свели ее до обычного инструмента "жизни" — биологической или социальной, индивидуальной или коллективной, но всегда ставя истину в зависимость от практических нужд человека. Бесспорным познавательным достоинством этого была возможность показать укорененность мысли в жизни, возможность осознать живую связь между философскими теориями и теоретическими мировоззрениями. Но цена этого — релятивизм и субъективизм — была слишком высока, неприемлема как в философском смысле (как отказ от истины), так и практически (как деструктирующая нравственность и культуру). Итак, главный вопрос можно сформулировать следующим образом: как преодолеть релятивизм и культурно- нравственный кризис, не возвращаясь к наивному научному и нравственному догматизму, как преодолеть политический кризис без возврата к наивным рационалистическим иллюзиям классического либерализма? <…> -
Пётр Щедровицкий | SMD
Он воспринял у Дильтея не только основную концепцию Weltanschauung, но и типологию мировоззрения (хотя и в модифицированной, историзированной форме); однако в то же время он определял призвание философии как преодоление ее мировоззренческих основ в стремлении к объективности и универсальности. Мировоззрение, т.е. предсознательное единство образа мира, ценностных суждений и волевых импульсов, основывается на личности и экзистенциально-исторической ситуации своих носителей; оно связывает философию с "жизнью", без него жизнь стала бы пустой и мертвенной абстракцией. Но "укоренение философии в жизни" — это только одна его функция. Его другие функции заключаются в постоянном стремлении преодолеть зависимость жизни от экзистенциально-исторических условий, в трансцендировании себя в объективной и универсальной философии. Всякая истинная философия рождается из диалектического напряжения между ее экзистенциальной укорененностью (посредством мировоззрения) и стремлением к сверхэкзистенциальной, трансцендентальной истине. <…> Сходным путем Гессен пытался разрешить конфликт между историзмом и верой в объективные, сверхисторические ценности. История, размышлял он в "Основах педагогики", творит традицию, но традиция, наследование прошлого, его обогащение и передача будущим поколениям, была бы невозможна, если бы человеческое существование сводилось к чистой истории. Феномен традиции мог возникнуть только потому, что люди на протяжении всей истории стремились к решению сверхвременных "целей-задач", потому что они шли далее удовлетворения своих преходящих сиюминутных нужд (потребностей), чтобы в своей деятельности воплощать вечные культурные ценности. Таким образом, история возможна только в культуре и в ее рамках. Личность индивидуума может формироваться только в усилиях воплощения надличностных ценностей; равным образом "исторические индивидуальности" формируются только в деятельности по реализации сверхисторических культурных заданий. Релятивизм — это фактически отрицание историзма, поскольку если бы все было "исторически относительно", тогда историческая преемственность была бы немыслима. Культурные ценности не могут быть полностью реализованы в исторически существующих культурах, но это не значит, что их объективность иллюзорна; недостижимость ценностей — это скорее следствие их неисчерпаемости, их "бесконечного вырастания над всеми конечными вещами". Культура вырастает из истории, но в то же время история трансцендирует себя в культуре. Поэтому истинно исторической является только та человеческая деятельность, в которой вневременная ценность-задание оказалась реализована настолько, насколько это возможно в условиях конечности и временности человеческого существования. Как мы видим, пытаясь преодолеть кризис культуры, Гессен использовал особую разновидность диалектического метода. Он приписывал его открытие Платону. В гегелевской диалектике он полностью принимал различение "истинной" и "дурной" диалектики, т.е. ее искажения; идя вслед за Гегелем, он также подчеркивал, что диалектическое отрицание — это не просто разрушение (Vernichtung), но "преодоление" (Aufhebung). Его понимание диалектики противостояло тем интерпретациям, которые подчеркивали момент отрицания и относительности. Для него диалектика была средством борьбы с релятивизмом и защиты ценностей от уничтожения: она позволяла ему обнаруживать преемственность и постоянство в исторических переменах, видеть отражение абсолютных ценностей в области относительного. "Диалектическое понимание" смысла ценностей состояло для него в соединении подхода исторического с феноменологической "эйдетической интуицией". Онтологическим основанием диалектики была для него неоплатоническая идея "всеединства" — идея, благодаря Соловьеву ставшая ведущей в главном течении русской религиозной философии. <…> -
Пётр Щедровицкий | SMD
В "принципе структуры", который он тесно связывал с "принципом конкретного единства", он видел проявление духа времени, предвещающее скорое преодоление кризиса культуры. По его представлению, структура состоит из трех элементов: 1) идея целостности, направленная против атомизма; целостности конкретной, то есть соединяющей единство с плюрализмом и принципиально разнящейся от монизма, являющегося тоталитарным извращением единства; 2) идея "иерархии слоев", направленная против генетического редукционизма, и, наконец, 3) идея автономии, противостоящая натурализму и психологизму. Все эти компоненты соединены некой диалектической связью, которая предотвращает губительное обособление (изоляцию) и абсолютизацию какого-то из них, устраняя тем самым опасность интерпретации цельности как тотальности и автономии как автаркии. Таким образом, они оказались неотделимы от диалектики как неотъемлемо присущие ей. Лингвистический структурализм пражского кружка Гессен использовал для дополнительной аргументации в пользу этого философского метода, восходящего к Платону. <…> … объективность и универсальность [ценностей] состоят в их "внутреннем качестве", которое нельзя вывести из социальных условий, равно как и сделать зависимым от субъективного признания их общественной группой. В отличие от норм общественной жизни, культурные ценности воздействуют не средствами подавления, но с помощью "призыва", направленного к людям как свободным духовным существам, или личностям. Мир ценностей представляет собой иерархическую многослойную структуру, ценности диалектически связаны друг с другом и проникают одна в другую; высшие "просвечивают" сквозь низшие, а низшие одновременно и отрицаются, и сохраняются (aufgehoben) в высших ценностях. История есть процесс реализации ценностей, но "внутреннее свойство" ценностей не зависит от меняющейся исторической ситуации. Философия — это самоосознание человека как существа, реализующего ценности или — что то же самое — творящего культуру. (Каждая культура есть не что иное, как некий комплекс духовных ценностей, реализованных в истории.) Практическим применением философии является педагогика… <…> Увлечение Гессена идеями Соловьева и Достоевского было красноречивым свидетельством его близости к так называемому русскому философско-религиозному возрождению начала XX в. <…> Мысль Гессена занимает свое особое место среди философских концепций, вдохновленных Соловьевым. В своей интерпретации воззрений Соловьева Гессен выступил решительным западником; он свел к минимуму значение соловьевской теократической утопии, подчеркивая вместо этого присутствие в его философии кантианских мотивов, приписывая ему защиту кантовского понятия "автономии Добра" и, следовательно, преодоление утопических тенденций. Гессен и в Достоевском видел не мессианского утописта, но скорее глубокого критика утопизма, мыслителя, который в "Легенде о великом инквизиторе" с пророческой силой предсказал неизбежные тоталитарные последствия утопического мышления. <…> В утопически-милленаристской интерпретации, низводящей Царство Божие на землю, сама идея его опасно искажается. С одной стороны, это означает превращение безграничного в ограниченное (финитизацию абсолюта), замену абсолютного на относительное и, следовательно, приписывание абсолютного значения относительным ценностям либо даже случайным чертам каких-то форм земного бытия; с другой стороны, это создает ситуацию, в которой ложный абсолют поглощает все, лишая все разнообразные культурные сферы их относительной, но легитимной автономии. Отсюда, в частности, происходит нигилистическое и чисто инструментальное отношение к праву, столь характерное для утопического способа мышления… ». -
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 120. Гессен как философ права «… этот человек был моим первым учителем — что, как я думаю, оправдывает определенный личный налет (некую особую ноту, звучащую в этой главе.) Однако решение представить в этой книге идеи Сергея Гессена не было вызвано личными соображениями. Сама внутренняя логика нашей темы не только оправдывает такое решение, она даже требует принять его. "Правовой социализм" Гессена — последнее звено в развитии философии права русского либерализма, как уже было отмечено в другой части этой книги. Гессен переосмыслил классический либерализм Чичерина, но, сохраняя его "вечную правду", вывел все последствия из соловьевского "права на достойное существование", он критически усвоил взгляды Петражицкого на сущность права и на правовую политику, поддержал социальный либерализм Новгородцева и — как Кистяковский — пошел дальше. Кроме того, философия права Гессена дает возможность примирения либеральной традиции "борьбы за право" с теми российскими мыслителями, чей этический максимализм имел свою кульминацию в различных разновидностях "правового нигилизма" (об этом уже говорилось в первой главе настоящей книги). Главное понятие философии Гессена — "два облика права" дает основания как для критики права с точки зрения высших духовных ценностей, так и логического обоснования введения правопорядка, для понимания права как действенного средства "одухотворения" общественной сферы человеческого существования» А. Валицкий Читать далее: telegra.ph/Istoriy…va-07-05 -
Пётр Щедровицкий | SMD
На портрете – П. Н. Милюков 
-
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 119. Дискуссия вокруг статьи Кистяковского «Я считаю, что значение Кистяковского в истории русской либеральной мысли значительно больше, чем это обычно признается. Он не был звездой первой величины, но смог использовать свою сравнительно маргинальную позицию для вынесения здравых умозаключений, как своего рода преимущество в наблюдении, позволявшее ему сохранить определенную критическую дистанцию, отделявшую его как от официального руководства партии кадетов, так и от "веховцев". Хотя в своей статье в "Вехах" он и критиковал русскую интеллигенцию (в том числе и либералов) отчасти с правых позиций, он в то же время был первым теоретиком русского либерализма, развившим концепцию правового социализма, и это выдвигает его на левое крыло либерального движения. Это характерный пример тех затруднений, которые возникают при некритическом использовании принципа разделения на "правых" и "левых" и стремлении отбросить проблемы, не вникая в их сущность» А. Валицкий Анализ дискуссии, которая развернулась вокруг статьи Б. А. Кистяковского (1868–1920) «В защиту права (интеллигенция и правосознание)» (1909), поможет лучшему пониманию его особой позиции среди авторов «Вех». Мы рассмотрим отклики на статью Кистяковского, принадлежащие лидеру кадетов П. Н. Милюкову (1859–1943) и лидеру эсеров В. М. Чернову (1873–1952) (под псевдонимом «Я. Вечев»). Обратимся к шестой главе работы А. Валицкого (1930–2020) «Философия права русского либерализма» (Оксфорд, 1987, русскоязычный перевод – 2012) под названием «Богдан Кистяковский и дискуссия об интеллигенции». Приводим выдержки из текста: «Статья Кистяковского вызвала у лидера партии кадетов искреннее недоумение. Он писал: "В числе статей 'Вех' есть одна, с которой можно вполне согласиться, за исключением ее терминологии, а также тех вступительных и заключительных фраз, которыми она довольно искусственно пришита ко всему сборнику. Но как раз эта статья заключает в себе (конечно, помимо воли ее автора) самую злую критику основной идеи 'Вех' о Первенстве духовной жизни над внешними формами общежития. Автор ее, г. Кистяковский, как раз взялся разработать тему о "внешних формах общежития". И он этим немало смущен. Как бы извиняясь, он оговаривается, что должен защищать 'относительную ценность' — право, тогда как другие сотоварищи защищают ценности 'абсолютные'... г. Кистяковскому приходится начать с заявления, что 'русская интеллигенция никогда не уважала права', а потому у нее 'не могло создаться и прочного правосознания'. С точки зрения 'Вех' — это очень хорошо. И г. Кистяковский спешит прибавить: 'нет основания упрекать нашу интеллигенцию в игнорировании права. Она стремилась к более высоким и безотносительным идеалам и могла пренебречь на своем пути этой второстепенной ценностью'". Характерно, что Милюков не понял иронический смысл этих слов, чем обнаружил заведомое отсутствие чувства юмора. Он признавался, что ирония стала для него очевидной только после дальнейшего чтения статьи Кистяковского, в том месте, где он критикует славянофильское воззрение на право и цитирует сатирическое стихотворение Алмазова "Широки натуры русские...". Но это только усилило замешательство Милюкова. Как мог Кистяковский критиковать славянофилов, в то время как другие авторы "Вех" считали их своими идейными предшественниками? Как совместить защиту Кистяковским права с преувеличенным вниманием к "вечным истинам", типичным для других авторов сборника? Как объяснить, что Бердяев, вообще известный как религиозный анархист, и Кистяковский, убежденный противник всех видов анархизма, согласились публиковать свои статьи в одном сборнике? <…> -
Пётр Щедровицкий | SMD
Главным источником дезориентации Милюкова было, конечно же, злополучное предисловие Гершензона к "Вехам". Лидер кадетов не заметил, что "общей платформой" семи авторов вовсе не была защита "высших духовных ценностей", противопоставленная борьбе за улучшение "внешних форм жизни". Как я попытался показать выше, на самом деле эту группу объединял протест против дальнейшей революционной борьбы и чрезмерной политизации всех ценностей. Милюков просто не мог понять, что политическая борьба, которой он сам был отдан полностью, может рассматриваться не только как нечто иное, чем борьба за право, но в определенном смысле как нечто создающее препятствия в развитии "здорового правового сознания" у русских людей. Милюков размышлял обо всем, и особенно праве, в политических категориях, и ему не приходило в голову, что его партию можно критиковать за отсутствие должного внимания к "духу законов". <…> Большая статья Я. Вечева [В. М. Чернова] под названием "Правовые идеи в русской литературе" содержала детальный критический разбор воззрений Кистяковского. Однако критика эта излагалась неожиданно вежливо и была умеренна по содержанию. Начиналась она так: "Статья г. Кистяковского 'В защиту права' выгодно выделяется из общей реакционной шумихи в 'Вехах' своею содержательностью, литературной корректностью и серьезностью тона. Однако не только эти внешние достоинства статьи, но и внутреннее содержание ставит ее на несколько особое место". <…> Он даже охарактеризовал Кистяковского как растение, пересаженное на чужую почву (возможно, намек на его украинское происхождение), как хорошего правоведа, который, однако, не прочувствовал изнутри историческую традицию русской интеллигенции и поэтому не смог сформулировать о ней правильного суждения. Разногласия Вечева с Кистяковским развернулись в основном вокруг определенных исторических событий. Как и Милюков, он хотел доказать, что у Кистяковского сложилось упрощенное представление о русской интеллигенции и что ее презрение к праву, как правило, выражает отношение к существующему правопорядку, а не к "идее права" вообще. В действительности, утверждал Вечев, даже презиравшие право революционеры руководствовались в своих действиях правовым сознанием, а их победа принесла бы установление социалистического строя в сочетании с верховенством закона, столь милым сердцу Кистяковского. Таким образом, его несогласие с Кистяковским относилось скорее к фактам, чем к принципам. Он не соглашался с Кистяковским в вопросе о русской интеллигенции, но одобрял его защиту прав человека и правового государства, отходя, таким образом, от народнической традиции, которая рассматривала конституционализм только как средство господства буржуазии. Примечательно, что он подкреплял свои важнейшие теоретические возражения Кистяковскому ссылками на теорию права; по мнению Вечева, Кистяковский находится под чрезмерным влиянием Меркеля, согласно которому законотворчество — это искусство компромисса, и игнорирует воззрения Еллинека о том, что история права включает также и революционные перевороты. <…> В части статьи под рубрикой "Правовые идеалы" Вечев поднял и проблему возрождения естественного права. Вкратце он разобрал идеи Петражицкого и Новгородцева и согласился с Кистяковским в том, что их практическое влияние было весьма ограниченно, но отметил также, подкрепив свое мнение очередной цитатой из Еллинека, что возрождение естественного права регулярно происходило в революционные периоды и характерно для правового сознания революционных классов. В современной России, продолжал он, "новое естественное право" находит свое выражение в таких правовых постулатах, как право на достойное существование, право на труд и право на полное вознаграждение за труд, и происходит из правосознания революционного рабочего класса, сила которого — это единственная гарантия его победы. <…> -
Пётр Щедровицкий | SMD
Эта статья вполне сочеталась со вступительной статьей Ю. Гарденина, в которой аналогичное деление проводилось в отношении партии кадетов. Кадеты, заявлял Гарденин, оказались перед альтернативой: либо сотрудничать с правительством по формированию кабинета, как предлагал Витте, и помочь этим режиму мирно разрешить назревшие проблемы, либо поддержать революцию и тем самым присоединяться к революционным массам. Однако кадеты остались "профессорской партией", слишком зависимой от традиционных воззрений интеллигенции для того, чтобы выбрать первый вариант, и слишком опасающейся революционных масс, чтобы решиться на второе. Эта идеологическая нерешительность предопределила их судьбу. После победы контрреволюции партия кадетов (вполне естественно, по мнению Гарденина) попыталась пойти первым путем, то есть, сотрудничая с правительством. Однако "все ее шаги в этом направлении были каждый раз запоздалы, непоследовательны и робки. Они были достаточны для того, чтобы совершенно дискредитировать кадетскую партию среди левых элементов общества, и недостаточны, чтобы реабилитировать в глазах правых и внушить последним веру в искренность такого направления. Совершенно так же, как в эпоху подъема освободительной волны, все шаги партии влево были каждый раз настолько запоздалы, чтобы вконец дискредитировать ее среди 'правых', не внушив доверия среди 'левых' ". Первое, последовательно антиреволюционное решение поддерживали Маклаков и Струве, кадеты, верные чичеринскому типу либерализма. Но партия в целом не последовала их советам: "интеллигентские традиции 'помешали'". Можно заметить, что этот анализ диаметрально противоположен воззрениям Ленина, который считал, что в "Вехах" открылась подлинная суть "кадетства". В своем анализе "Вех" и в отношении к кадетам идеологи эсеров проявили меньше предубеждения и оказались гораздо ближе к истине, чем вождь большевизма. <…> … поддержка им [Кистяковским] идеала правового социализма позволяет поместить его на левое крыло кадетской партии, хотя его критика интеллигенции (в том числе и кадетов) выглядела, конечно, как критика с правых позиций. Здесь произошло недоразумение, при котором уместно спросить: может ли вообще разделение на правых и левых помочь лучшему пониманию вопроса? <…> … позиция Кистяковского выглядит не столько поддержкой правых, сколько отчаянной попыткой защитить подлинно либеральные ценности: разумный компромисс и прежде всего правопорядок. <…> Сравнительно незначительное влияние кадетских философов права в формировании политики партии вполне восполнялось их значением для истории либеральной мысли в России. Если правоведы из партии кадетов и не играли существенной роли в формировании практической политики партии, то это не умаляло их значения для истории либеральной мысли России. Определенное расхождение между либеральным движением и либеральной теорией было неизбежно в период, когда старый режим в России переживал кризис, а различные политические партии, торопя его окончательное падение, соперничали друг с другом в борьбе за популярность среди политизированных масс (что, конечно же, влекло за собой употребление демагогических приемов). В таких условиях политическое влияние Петражицкого, Новгородцева и Кистяковского не могло быть велико. Но это не умаляет их значения как теоретиков либерализма… ». -
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 118. Правосознание русской интеллигенции «Как известно, тенденция к подробной регламентации и регулированию всех общественных отношений статьями писаных законов присуща полицейскому государству, и она составляет отличительный признак его в противоположность государству правовому. Можно сказать, что правосознание нашей интеллигенции и находится на стадии развития, соответствующей формам полицейской государственности. Все типичные черты последней отражаются на склонностях нашей интеллигенции к формализму и бюрократизму. Русскую бюрократию обыкновенно противопоставляют русской интеллигенции, и это в известном смысле правильно. Но при этом противопоставлении может возникнуть целый ряд вопросов: так ли уж чужд мир интеллигенции миру бюрократии; не есть ли наша бюрократия отпрыск нашей интеллигенции; не питается ли она соками из нее; не лежит ли, наконец, на нашей интеллигенции вина в том, что у нас образовалась такая могущественная бюрократия? Одно, впрочем, несомненно, – наша интеллигенция всецело проникнута своим интеллигентским бюрократизмом. Этот бюрократизм проявляется во всех организациях нашей интеллигенции и особенно в ее политических партиях». Б. А. Кистяковский Читать далее: telegra.ph/Istoriy…ii-07-03 -
Реклама
-
Пётр Щедровицкий | SMD
На портрете – Б. А. Кистяковский 
-
Пётр Щедровицкий | SMD
Отсутствие таких книг в русском культурном наследии нельзя объяснить тем, что идеи свободы и прав личности можно заимствовать с Запада, то есть отсутствием какой бы то ни было потребности самостоятельного развития этих идей. Правовые идеи нельзя просто "заимствовать", "в сознании каждого отдельного народа они получают своеобразную окраску и свой собственный оттенок". Даже если было бы возможно получить их в готовых формах, то этого было бы недостаточно… <…> Более того: отсутствие или крайняя слабость правосознания стало объектом идеализации. В качестве иллюстрации Кистяковский приводит высказывания философов — из левого и правого лагерей, славянофилов и Герцена, Леонтьева и Михайловского. Он подчеркивает тот факт, что даже Константин Кавелин, типичный русский либерал, обращал внимание "только на общественный характер конституционного государства" и критиковал конституционные проекты потому, что "народное представительство будет состоять у нас из дворян и, следовательно, приведет к господству дворянства". Сходную позицию занимал Михайловский, который отвергал конституционный строй как буржуазный; оба они "упускали совершенно из виду правовую природу конституционного государства". Они не сознавали, что "если мы сосредоточим свое внимание на правовой организации конституционного государства, то для уяснения его природы мы должны обратиться к понятию права в его чистом виде, т.е. с его подлинным содержанием, не заимствованным из экономических и социальных отношений. Тогда недостаточно указывать на то, что право разграничивает интересы или создает компромисс между ними, а надо прямо настаивать на том, что право только там, где есть свобода личности. В этом смысле правовой порядок есть система отношений, при которых все лица данного общества обладают наибольшей свободой деятельности и самоопределения". <…> С течением времени стало очевидно, что марксистская интеллигенция не предана делу правопорядка в России и оказывает ему лишь нерешительную и незначительную поддержку. На 2-м съезде РСДРП (1903) стало ясно, что даже Плеханов, главная фигура марксизма, самый решительный противник народнического предубеждения против политической свободы, не был готов признать правовой порядок автономной ценностью и слишком легко подчинил его "идее господства силы и захватной власти". <…> … Кистяковский утверждает, что "вера во всемогущество уставов и в силу принудительных правил" разделялась и такими либеральными организациями, как "Союз освобождения". Даже для либеральной интеллигенции право воспринималось не как "правовое убеждение, а как принудительное правило". Последняя часть статьи Кистяковского посвящена проблеме отношения русской интеллигенции к судопроизводству. Эта проблема имела для него первостепенное значение при разрешении вопроса, "в какой степени наша интеллигенция может участвовать в правовой реорганизации государства, т.е. в претворении государственной власти из власти силы во власть права". Изучение этого вопроса привело его к весьма пессимистическим выводам. Реформа российского суда после судебной реформы 1864 г., доказывал Кистяковский, основывалась на принципах, вполне согласных с принципом господства права, но тем не менее русский суд остался скверным, а престиж судей был по-прежнему низок. Правда, в существующих политических условиях трудно было использовать все возможности, созданные судебной реформой; ранее Кистяковский даже считал, что это было просто невозможно. Однако позднее он в силу пережитого опыта стал придавать большее значение "субъективным факторам", коллективной вине и ответственности интеллигенции. "Нельзя винить, — писал он, — одни лишь политические условия в том, что у нас плохие суды, виноваты в этом и мы сами. При совершенно аналогичных политических условиях у других народов суды все-таки отстаивали право. Поговорка "есть судья в Берлине" относится к концу XVIII и к первой половине XIX в., когда Пруссия была еще абсолютно монархическим государством". -
Пётр Щедровицкий | SMD
Каковы были причины столь резкого контраста между Россией и Пруссией? На первое место Кистяковский ставит здесь подчиненность юриспруденции политическим и этическим соображениям. Русская интеллигенция некогда была загипнотизирована политической ролью нового суда, главное значение которого она видела в возможности защиты политических преступников; в лучшем случае она считала суд присяжных "судом совести — в смысле пассивного человеколюбия". Более того, интеллигенция проявляла удивительно глубокое безразличие к таким прозаическим, по ее мнению, вопросам, как рационализация системы гражданского права и деятельность уголовного суда. Таким образом, бесполезно было ожидать от нее поддержки правовых норм или внедрения активного правосознания в обществе. <…> Кистяковский не разделял стремления Гершензона подчеркивать "первенства духовной жизни над внешними формами общежития" и не был склонен к недооценке влияния внешних условий. Напротив, он подчеркивал, что "притупленность правосознания русской интеллигенции и отсутствие интереса к правовым идеям являются результатом застарелого зла — отсутствия, какого бы то ни было, правового порядка в повседневной жизни русского народа". Однако Кистяковский считал, что интеллигенция должна признать свою моральную ответственность и не продолжать с беззаботностью оправдываться влиянием внешних условий. Он считал, что использование социального детерминизма для объяснения собственной вины и осуждение при этом противника в чисто моральных критериях непоследовательны и неверны в нравственном смысле. Следует выбрать либо последовательный детерминизм, в котором нет места понятию моральной ответственности, либо моральную оценку, относя ее в таком случае и к себе самим. Во втором издании "Вех" Кистяковский дополнил свою статью примечанием, ясно определяющим его позицию. Он писал: "Многие считают, что несправедливо обвинять нашу интеллигенцию в слабости правосознания, так как в этом виновата не она, а внешние условия — то бесправие, которое господствует у нас в жизни. Отрицать влияние этих условий невозможно, и оно отмечено в моей статье. Но нельзя их винить во всем. <...> Если мы сознали это зло, то с ним нельзя больше мириться; наша совесть не может быть спокойной, и мы должны в самих себе бороться с развращающим нас началом. Недостойно мыслящих людей говорить: мы развращены и будем развращаться, пока не устранят развращающей нас причины, — и всякий человек обязан сказать: я не должен больше развращаться, так как я сознал, что меня развращает и где причина моего развращения. Мы должны теперь напрячь все силы своей мысли, своего чувства и своей воли, чтобы освободить свое сознание от пагубного влияния неблагоприятных условий. Вот почему задача времени в том, чтобы пробуждать правосознание русской интеллигенции и вызывать его к жизни и деятельности"… ».