Пётр Щедровицкий | SMD. Страница 48
1246
@shchedrovitskiy
Материалы лекций и выступлений философа и методолога Петра Щедровицкого, а также его книг и публикаций.
-
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 118. Правосознание русской интеллигенции «Как известно, тенденция к подробной регламентации и регулированию всех общественных отношений статьями писаных законов присуща полицейскому государству, и она составляет отличительный признак его в противоположность государству правовому. Можно сказать, что правосознание нашей интеллигенции и находится на стадии развития, соответствующей формам полицейской государственности. Все типичные черты последней отражаются на склонностях нашей интеллигенции к формализму и бюрократизму. Русскую бюрократию обыкновенно противопоставляют русской интеллигенции, и это в известном смысле правильно. Но при этом противопоставлении может возникнуть целый ряд вопросов: так ли уж чужд мир интеллигенции миру бюрократии; не есть ли наша бюрократия отпрыск нашей интеллигенции; не питается ли она соками из нее; не лежит ли, наконец, на нашей интеллигенции вина в том, что у нас образовалась такая могущественная бюрократия? Одно, впрочем, несомненно, – наша интеллигенция всецело проникнута своим интеллигентским бюрократизмом. Этот бюрократизм проявляется во всех организациях нашей интеллигенции и особенно в ее политических партиях». Б. А. Кистяковский Переходим теперь к непосредственному рассмотрению знаковой статьи Б. А. Кистяковского (1868–1920) «В защиту права (интеллигенция и правосознание)», опубликованной в 1909 г. в сборнике «Вехи». По словам А. Валицкого (1930–2020), «едва ли не каждая фраза в ней относится к нашей центральной теме: проблеме права в истории русской духовной культуры XIX и начала XX века». Главный тезис, который защищает в статье Кистяковский, заключается в том, что правосознание российской интеллигенции стоит на крайне низком уровне развития. Это обстоятельство, в свою очередь, наносит непоправимый вред всему культурному развитию. Для того чтобы проследить аргументацию отечественного мыслителя, обратимся к шестой главе работы А. Валицкого «Философия права русского либерализма» (Оксфорд, 1987, русскоязычный перевод – 2012) под названием «Богдан Кистяковский и дискуссия об интеллигенции». Приводим выдержки из текста: «Кистяковский утверждал, что духовная культура состоит из материальных и формальных ценностей. Наиболее развитая и конкретно осязаемая культурная форма — это право. "Социальная дисциплина создается только правом: дисциплинированное общество и общество с развитым правовым порядком — тождественные понятия". В то же время наиболее важный элемент права — это свобода. Верно, что право занимается только внешней свободой, относительной и социально обусловленной. Эта внешняя свобода создает, однако, необходимое основание для более абсолютной, духовной свободы. К сожалению, в России этого никогда не понимали. "Русская интеллигенция состоит из людей, которые ни индивидуально, ни социально не дисциплинированы. И это связано с тем, что русская интеллигенция никогда не уважала права, никогда не видела в нем ценности. Из всех культурных ценностей право находилось у нее в наибольшем загоне". <…> … правовые идеи не сыграли в духовном развитии России никакой роли. Недавние попытки некоторых русских мыслителей не принесли успеха. По мнению Кистяковского, "ни Чичерин, ни Соловьев не создали чего-либо значительного в области правовых идей. Да и то хорошее, что они дали, оказалось почти бесплодным: их влияние на нашу интеллигенцию было ничтожно; менее всего именно их правовые идеи". Равно скептическим было мнение Кистяковского о возможном влиянии "воскрешенной идеи естественного права" и идей Петражицкого об интуитивном праве. Кистяковский считал, что работам Петражицкого и Новгородцева недостает "внешнего облика, той определенной формулы, которые обыкновенно придают идее эластичность и помогают их распространению". И далее он риторически спрашивал: "Где наш "Дух законов", наш "Общественный договор"? -
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 117. Кистяковский и Вехи «Вопреки всем философским и политическим различиям, отделявшим его от других авторов "Вех", он соглашался с их убеждением в автономной ценности культуры, с приоритетом производства над распределением и с потребностью в созидательной работе в условиях, созданных нововведенными Основными государственными законами. Кистяковский думал, что Конституция 1906 г. создала условия, в которых революционная борьба против государства могла и должна быть заменена культурной, экономической и законотворческой деятельностью внутри государства. Ему хватило гражданского мужества высказать свои воззрения, не пытаясь льстить общественному мнению и не боясь разделять непопулярные мнения других деятелей, если они совпадали с его личными убеждениями. Я считаю, что это вполне объясняет его готовность присоединиться к группе "веховцев"…» А. Валицкий Читать далее: telegra.ph/Istoriy…hi-07-02 -
Пётр Щедровицкий | SMD
На фотографии – обложка сборника «Вехи» (Москва, 1909), в котором была опубликована статья Б. А. Кистяковского «В защиту права (интеллигенция и правосознание)» 
-
Реклама
-
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 117. Кистяковский и Вехи «Вопреки всем философским и политическим различиям, отделявшим его от других авторов "Вех", он соглашался с их убеждением в автономной ценности культуры, с приоритетом производства над распределением и с потребностью в созидательной работе в условиях, созданных нововведенными Основными государственными законами. Кистяковский думал, что Конституция 1906 г. создала условия, в которых революционная борьба против государства могла и должна быть заменена культурной, экономической и законотворческой деятельностью внутри государства. Ему хватило гражданского мужества высказать свои воззрения, не пытаясь льстить общественному мнению и не боясь разделять непопулярные мнения других деятелей, если они совпадали с его личными убеждениями. Я считаю, что это вполне объясняет его готовность присоединиться к группе "веховцев"…» А. Валицкий Как мы уже упоминали в одном из очерков, дискуссионным остается вопрос о мотивах заставивших Б. А. Кистяковского (1868–1920) принять участие в издании сборника «Вехи» (1909), где он выступил со статьей «В защиту права (интеллигенция и правосознание)». Данная статья, казалось, выделялась на фоне доминировавшей в «Вехах» теоретической позиции, в существенной мере отрицавшей значение «внешних форм общежития», включая и право, как это сформулировал в предисловии М. О. Гершензон (1869–1925). Тем не менее, А. Валицкий (1930–2020) объясняет присутствие Кистяковского среди авторов «Вех». Так, он отмечает, что Гершензон весьма неудачно сформулировал «общую платформу» веховцев – как минимум, его слова ничего не характеризуют во взглядах А. С. Изгоева и Б. А. Кистяковского. В недостаточной мере они характеризуют и позицию П. Б. Струве, который не отрицал ни значение «внешних форм», ни даже оправданность революции в определенных исторических условиях. Последний лишь критиковал апологию революции в тот исторический период, когда требуется (и возможна) напряженная законотворческая, экономическая и культурная работа. В таких условиях (в частности, после Манифеста 17 октября 1905 г.) революционный радикализм становится прикрытием неприспособленности интеллигенции к конструктивной деятельности. В общем и целом, по мнению Валицкого, если авторов «Вех» и объединяла «общая платформа», то она состоит в решительном протесте против «политизации ценностей», отличающей правосознание русской интеллигенции. Против «политизации ценностей», в том числе, разумеется, правовых, выступал и Кистяковский, рассматривавший право как важную культурную ценность, не сводимую к орудию достижения политических целей. Для того чтобы очертить контекст, обратимся к шестой главе работы А. Валицкого (1930–2020) «Философия права русского либерализма» (Оксфорд, 1987, русскоязычный перевод – 2012) под названием «Богдан Кистяковский и дискуссия об интеллигенции». Приводим выдержки из текста: «… в предисловии Гершензона к "Вехам" определялась "общая платформа" авторов сборника как вера в "теоретическое и практическое первенство духовной жизни над внешними формами общежития в том смысле, что внутренняя жизнь личности есть единственная творческая сила человеческого бытия и что она, а не самодовлеющие начала политического порядка, является единственно прочным базисом для всякого общественного строительства". Насколько взгляды Кистяковского соответствовали этим утверждениям? Ведь он как мыслитель выделял значение "объективного права", "внешних форм" общественного порядка; он был теоретиком правового государства, то есть был сторонником определенного "начала политического порядка". И, конечно же, он мог лишь отчасти соглашаться с Гершензоном. Однако следует указать основания и границы этого неполного, временного союза. <…> -
Пётр Щедровицкий | SMD
Прежде всего мы должны забыть слова Гершензона об "общей платформе", объединяющей авторов "Вех". Его формулировка особенно неудачна и вводит в заблуждение; неудачна, потому что несколько наивно выражена, вводит в заблуждение, потому что отвлекает внимание от более важной общей платформы, объединяющей авторов, и делает книгу удачной мишенью для критики. Можно сказать даже, что она просто неверна, поскольку некоторые авторы "Вех" открыто отмежевались от этой формулировки Гершензона: Изгоев сделал это в несколько загадочном примечании, а Кистяковский во втором издании книги добавил разъяснение своей позиции, из которого совершенно ясно следовало, насколько условен был его союз с Гершензоном. На самом деле общей платформой семи авторов "Вех" была их острая, непреклонная критика русской интеллигенции, лелеемых ею традиций и ее общий менталитет. Эту критику можно свести к трем проблемам: 1) отношение интеллигенции к ценностям духовной культуры и творчеству; 2) ее отношение к экономическому богатству и производству; и 3) критика ее отношения к государству и праву. С этой последней точки зрения вклад Кистяковского в "Вехи" был наиболее важен, а его выводы совпадали с заключениями остальных авторов. <…> Русская интеллигенция, утверждал Бердяев, подчинила все ценности духовной культуры "исключительному, деспотическому господству утилитарно-морального критерия и столь же исключительному, давящему господству народолюбия и пролетаролюбия". Она всегда интересовалась распределением и уравнением культурных ценностей больше, чем их созданием. Жажда чистого знания и чистого искусства морально осуждалась, третировалась как нечто реакционное. Кульминация этого "народнического обскурантизма" наступила в 70-е годы XIX в., но отрицание самостоятельного значения науки, философии, просвещения и университетского образования, подчинение их политическим интересам оставались постоянной чертой интеллигентского мировоззрения. Их "почти маниакальная склонность" к оцениванию всего по политическим и утилитарным критериям в соединении с "любовью к уравнительной справедливости" привнесла нигилистическое отношение к истине и культурным ценностям. <…> Сергей Булгаков, бывший марксист, который позднее стал священником и православным богословом, видел в интеллигентском культе народа форму самообожения, превознесения самой себя как "спасителя человечества или, по крайней мере, русского народа". Он обвинял интеллигенцию в "героическом максимализме", который имеет "признаки идейной одержимости, самогипноза, сковывает мысль и вырабатывает фанатизм, глухой к голосу жизни". Их отношение к народу, утверждал Булгаков, было в существе своем элитарным, покровительственным и даже высокомерным — "высокомерное отношение к народу как к объекту спасительного воздействия, как к несовершеннолетнему, нуждающемуся в няньке для воспитания к "сознательности", непросвещенному в интеллигентском смысле слова".... <…> Эта тема была подробно развита в статье Изгоева "Об интеллигентной молодежи", в которой описываются русские студенты, живущие в "своеобразной младенческой культуре", презирающие "буржуазную" науку, упорно придерживающиеся набора "прогрессивных" догм и нетерпимые к внутренней свободе. Один студент, упоминаемый Изгоевым, жаловался: "Ужасно не думать так, как думает студенческая толпа! Вас сделают изгнанником, обвинят в измене, будут считать врагом..." <…> -
Пётр Щедровицкий | SMD
Большая часть статьи Франка посвящена второй из трех вышеупомянутых проблем — проблеме отношения интеллигенции к материальным благам и экономическому производству. Он определил псевдорелигию русской интеллигенции как религию социальной справедливости, то есть, точнее, распределительной справедливости, религии уравнения материальных благ, проникнутую духом аскетизма и глубоко укорененной враждебностью к принципам производства, как культурного, так и материального. На это же указывал и Бердяев, который подчеркивал, что отношение интеллигенции к экономическому производству тесно связано с ее трактовкой философского творчества. "Интеллигенция, — писал он, — всегда охотно принимала идеологию, в которой центральное место отводилось проблеме распределения и равенства, а все творчество было в загоне". <…> [С. Л. Франк:] "Русская интеллигенция не любит богатства. Она не ценит прежде всего богатства духовного, культуры, той идеальной силы и творческой деятельности человеческого духа, которая влечет его к овладению миром и очеловечению мира, к обогащению своей жизни ценностями науки, искусства, религии и морали; и — что всего замечательнее — эту свою нелюбовь она распространяет даже на богатство материальное, инстинктивно сознавая его символическую связь с общей идеей культуры. Интеллигенция любит только справедливое распределение богатства, но не самое богатство; скорее, она даже ненавидит и боится его. В ее душе любовь к бедным обращается в любовь к бедности... ее идеал — скорее невинная, чистая, хотя бы и бедная жизнь, чем жизнь действительно богатая, обильная и могущественная". <…> Третья проблема — отношение интеллигенции к государству и праву — была главной темой остальных авторов "Вех". Все соглашались, что после Манифеста 17 октября 1905 г. интеллигенция должна была прекратить крестовый поход против правительства, а революционную борьбу следовало заменить конструктивными формами деятельности. Но каждый подходил к этой проблеме по-своему и под разными углами зрения. Создается впечатление, что Гершензон имел особый талант к компрометации общего дела авторов "Вех". В его статье под названием "Творческое самосознание" осуждалась революционная деятельность в целом, а не только ее продолжение после Октябрьского манифеста. Статья проникнута страхом перед народными массами и преувеличенным, истерическим ощущением изоляции интеллигенции от простого русского народа. Гершензон считал, что русский народ полон страстной ненависти к интеллигенции, и объяснял ее "метафизической рознью" и "бессознательным мистическим ужасом". <…> Интеллигентское "отщепенство\ отчуждение от государства и враждебность к нему" — тема статьи Струве "Интеллигенция и революция". Как и Гершензон, Струве резко протестовал против политизации духовной жизни человека и требовал "подчинения политики идее воспитания"4. Но основную суть проблемы он видел в другом. В отличие от Гершензона, Струве не осуждал прошедшей революционной борьбы, но разъяснял, что революционные методы борьбы до Октябрьского манифеста были оправданны, поскольку создалось "невыносимое в национальном и государственном смысле положение вещей". Новизна подхода Струве состояла в том, что он подчеркивал необходимость борьбы с самодержавием, и не только ради блага народа, но также и ради блага государства, поскольку нет ничего вреднее сдерживания развития государства "наперед установленными границами". Но Струве был твердо убежден, что "актом 17 октября по существу и формально революция должна была бы завершиться". В этом отношении его позиция резко отличалась от большинства членов кадетской партии...». -
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 116. Прогресс в праве «Сперва индивидуум, повинуясь государству, как бы лишен личности, затем за ним признается сфера деятельности, свободная от государственного вмешательства, далее само государство обязывает себя к деятельности на пользу индивидуума, пока наконец воля индивидуума не получает участия в самом осуществлении государственной власти или даже не признается носительницей этой власти» Б. А. Кистяковский Читать далее: telegra.ph/Istoriy…ve-07-01 -
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 115.Право и государство «В отличие от Чичерина, Кистяковский считал, что абсолютная власть несовместима с истинным уважением права или подлинной автономией в частной сфере существования человека. Уважение к праву может укорениться только в таком государстве, которое относится к своим подданным как к гражданам, обеспеченным законными правами не только в их взаимных связях, но и в их отношениях с государственными органами. Такой принцип невозможен в абсолютной монархии, и поэтому все усилия абсолютных властителей, направленные на внедрение в их государствах уважения к праву, обречены на неудачу. При отсутствии гражданских прав правопорядок невозможен; в таких условиях может процветать лишь административный произвол и полицейское насилие» А. Валицкий В рамках анализа четырех подходов к праву, упомянутых в предыдущем очерке, Б. А. Кистяковский (1868–1920) отказывается рассматривать наиболее распространенную позитивистскую концепцию – «командую теорию права», сводящую идею права до совокупности государственных приказов. Дело в том, что Кистяковский стремился концептуально различить теорию права (в собственном смысле слова) и теорию государства, относя «командную теорию права» к последней. При этом с точки зрения Кистяковского «командная теория права» была лишена какого-либо самостоятельного «методологического содержания» для научного исследования права. Для того чтобы разобраться в том, как отечественный мыслитель связывал и разделял области права и государства, обратимся к шестой главе работы А. Валицкого (1930–2020) «Философия права русского либерализма» (Оксфорд, 1987, русскоязычный перевод – 2012) под названием «Богдан Кистяковский и дискуссия об интеллигенции». Приводим выдержки из текста: «В политической философии взгляд на государство как на суверенную политическую силу, источник всех законов, стоящую в силу этого выше права, представлялся Кистяковскому совершенным выражением концепции государства как организованной силы, в отличие от видения государства как воплощенной идеи. В первой концепции, ведущей свое начало от "Левиафана" Гоббса, основное внимание сосредоточивалось на "зверином облике" государства. Преобладание этой позиции в политической науке вызвало сильное нарастание враждебности к государству, добавляя аргументов в пользу анархистского воззрения на государство как просто организованное насилие. Вторая концепция, характерная для немецкого идеализма, подчеркивала благородный, нравственный или даже Божественный аспект государства. Она считала государство неотделимым от закона и ограниченным им. Таким образом, первая концепция была несовместима с идеалом правового государства, а другая была, явно либо скрыто, неотъемлемо связана с ним. -
Пётр Щедровицкий | SMD
Кистяковский был убежден, что объяснение происхождения права через командную теорию совершенно ошибочно. Ее основная предпосылка, идея неограниченного суверенитета государства, была в своем существе сравнительно новой теорией. Первоначально право и государство существовали совершенно независимо друг от друга. С течением времени интерес государства к праву стал все более возрастать. Сначала право служило защитником и исполнителем существующих законов, позднее оно стало также интерпретировать их, определять, какие правила являются законами, а какие — нет. Наконец, государство начало создавать совершенно новые законы. Это развитие законодательной деятельности подготовило появление абсолютной монархии, при которой отмена старых законов и создание новых стали исключительной прерогативой государства. Но право, хотя и подчинилось государству, не стало послушным орудием правителей; напротив, его значение постоянно росло, и, в конечном счете, ему удалось установить свое господство над политическими руководителями. Сначала государство просто сочло удобным использовать законы для достижения своих целей, но вскоре стало ясно, что создание законного правового порядка — это не только вопрос выгоды, но необходимость, проистекающая из самой природы государства. С другой стороны, право по своей природе, никогда не оказывает услуг без соответственных компенсаций: каждый пользующийся правом сам должен подчиняться ему. Так начинается новый цикл развития, — право, укрепив государство, стало распространять свою власть и, наконец, установило свое господство над государством. На этом пути возник высший тип государства — правовое государство. <…> Даже подлинно конституционное государство — в отличие от полуконституционного — пытается сохранять некоторые формы "свободного" (т.е. арбитрального) поведения власти и таким образом препятствует пронизыванию всех сфер жизни принципом права. Но этот процесс неуклонен; принцип силы должен уступить принципу права, интересы и цели государства должны определяться правовым порядком и подчиняться ему. <…> Он понимал и то, что чистый правовой порядок — это только идеальный тип в духе понимания Макса Вебера и что идеальные типы не могут воплощаться в эмпирической реальности. Однако эти оговорки не поколебали его удивительного оптимизма. Кистяковский не сомневался, что в конечном счете принцип всеобщего господства права преодолеет все препятствия; он твердо верил в его окончательно возобладание как в национальном, так и в международном масштабе. Неудивительно поэтому, что он тепло принял и решительно поддерживал теорию Г. Краббе, утверждавшего, что принцип неограниченного суверенитета государства устарел и должен быть заменен высшим принципом суверенности права. <…> Он постоянно доказывал, что теоретически невозможно опровергнуть положение о том, что — по крайней мере, в принципе — власть может всецело проникнуться правом и тем самым преобразоваться в феномен права. Неизменной оставалась и его убежденность в том, что будущее принадлежит правовому государству и что иные типы государства представляют собой лишь пережитки уже ушедшего и обреченного исторического прошлого. -
Пётр Щедровицкий | SMD
Теория прав человека составляла важную часть концепции правового государства Кистяковского. Он настаивал на том, что законность предполагает не только замену личной власти властью безличных норм, но также определенное ограничение предписанных государством постановлений незыблемыми правами человека. Эти права, подчеркивал Кистяковский, должны быть признаны de jure, а не только de facto. С этой точки зрения декларации прав XVIII в., особенно французская Декларация прав человека и гражданина, ознаменовали собой настоящий перелом в развитии современного правосознания. Правда, долгое время их интерпретация в известной степени оправдывала их трактовку как "Евангелия буржуазии". Но такое суровое суждение, типичное для социалистических и анархических критиков права, не давало различения социальных функций права в данных исторических условиях от его нормативного содержания. Нормативная часть "Прав человека и гражданина" не имела классового характера; как правовые принципы "Декларация" давала образец всеобщего и абсолютного значения. Кистяковский соглашался с теорией естественного права в том отношении, что права человека не создаются государством; они "естественны", то есть предстоят политике, служат людям как человеческим существам, а не как членам государства. Однако для того, чтобы эти права уважались, они должны быть признаны и их следует охранять государству как в сфере частного, так и публичного права. В этом отношении воззрения Кистяковского заметно отличаются от теории Чичерина, для которого важнее всего была понимаемая им в гегелевском духе свобода в частной сфере, гарантированная автономией гражданского общества. <…> Этот вывод, во многом основанный на российском опыте, привел Кистяковского к принятию теории субъективных публичных прав Еллинека. Согласно этой теории, субъективно-частные права составляют область дозволенного правом, в то время как субъективные публичные права являют собой область того, что граждане могут требовать от государства для себя. Первые права определяют область естественной свободы, а вторые обеспечивают индивидам правовую базу в реализации их прав, увеличивая, таким образом, их способность к достижению своих правовых целей. Субъективно-частные права касаются только частно-юридических отношений, а субъективные публичные права обеспечивают полное овладение людьми своими правами против государства. Еллинек заключал исходя из этого, что современный индивид как субъект правовых установлений — это "публично-правовое явление", созданное государством. Это воззрение вполне отвечало духу правового позитивизма, поскольку выводило все законы и притязания из государства, но в то же время показывало, как государство само-ограничивалось и как появилось правовое государство… ». -
Пётр Щедровицкий | SMD
На портрете – Т. Гоббс, один из авторов концепции государства как «организованной силы» и командной теории права, с которыми полемизировал Б. А. Кистяковский 
-
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 114. Теория права Кистяковского «Своеобразие позиции Кистяковского состояло в его способности сочетать борьбу против релятивизма с признанием относительной ценности различных методов в общественных науках. Он не претендовал на открытие одного, универсального метода. Напротив, он подчеркивал автономность различных сфер и измерений человеческого бытия и защищал сознательный методологический и гносеологический плюрализм. Особенно интересной в этом отношении была его общая теория права, состоящая из четырех аспектов… » А. Валицкий Читать далее: telegra.ph/Istoriy…go-06-29 -
Пётр Щедровицкий | SMD
На фотографии – обложка книги «Философия права: П. И. Новгородцев, Л. И. Петражицкий, Б. А. Кистяковский» серии «Философия России первой половины XX века» 
-
Пётр Щедровицкий | SMD
… Петражицкий четко различал право и приказы, как личные приказы, так и издаваемые институциализированными органами, но не может быть сомнений, что законно институционализированная власть была, по его мнению, несравненно лучше чисто личной власти. Он не отрицал значения учреждений, но его внимание поглощала более "надлежащая" институционализация общественной жизни. Во всяком случае, это был главный предмет его "науки политики права". Его разработка психологической или социо-психологической теории права, утверждающей, что только укорененные в исторически сформированной социальной психологии (и через нее в правовой психике каждого индивида) учреждения могут быть на деле удачными и эффективными, имела практической целью создание мощного фундамента для институциональных перемен. <…>. В заключение своей критики Кистяковский утверждал, что понятие права у Петражицкого слишком широко и вместе с тем слишком узко. Широко — потому что занимается слишком большим количеством психических явлений, выходящих за пределы юриспруденции, а слишком узко потому, что не занимается институционализированным, объективным правом. Фактически, считал Кистяковский, теория Петражицкого — это не теория права, а теория правового сознания, или правового менталитета. <…> Он считал, что трактовка проблемы морали и права была лучшей частью теории Петражицкого, отличающейся "почти классическим совершенством" и заслуживающей быть включенной "во всякую хрестоматию по описательной психологии и педагогике". <…> Четвертый подход к праву — нормативный — был чрезвычайно близок Кистяковскому. В России он был представлен Новгородцевым, с которым Кистяковского связывали как научные, так и личные отношения. В Германии эту тенденцию представляли два неокантианских течения — трансцендентально-эмпирическая баденская школа и трансцендентально-рационалистическая марбургская школа. Обе эти школы внесли свой вклад в научное образование Кистяковского, каждую он высоко почитал. Однако его не удовлетворил ни один из существующих вариантов нормативного подхода к праву даже в границах его собственных предпосылок к этому подходу. <…> Для Кистяковского оба подхода — нормативный и психологический — имеют, в сущности, один и тот же существенный недостаток. Нормативизм, доказывал он, занимается трансцендентальным сознанием, а не сознанием в психологическом смысле; но оба этих течения (нормативизм и психологизм) концентрируют внимание на праве как явлении сознания, пренебрегая объективированным, институционализированным аспектом существования права. <…> … рассмотрев детально четыре основных подхода к праву, Кистяковский пришел к заключению: хотя все они могут быть плодотворны, ни один не стоит того, чтобы его предпочли остальным. Этот вывод стал для него аргументом в пользу методологического плюрализма, но он не подорвал его веры в возможность существования единой, всеобъемлющей теории права. Он не считал необходимым создание такой общей теории для естественных наук: природные явления могут изучаться с точки зрения различных частных дисциплин, без попыток использования их открытий для создания общей теории. С другой стороны, в гуманитарных науках синтетические теории имеют, по его мнению, жизненно важное значение. Поэтому он надеялся, что в будущем, возможно, будет создана синтетическая теория права, использующая все четыре методологических подхода. Конечно, он полагал, что его собственные теоретические исследования ведут именно к такому синтезу». -
Пётр Щедровицкий | SMD
Право, рассуждал Кистяковский, имеет как объективное, так и субъективное измерение, а также объективный и субъективный modus существования. Объективное право складывается из норм, которые, подобно логическим понятиям, рациональны, всеобщи, универсальны и абстрактны. В противоположность этому, субъективное право, право как факт, такое, каким оно является в жизни, — это многообразие правовых отношений, характеризуемых конкретностью, уникальностью и неповторимостью. Поэтому "по своей логической природе субъективное право прямо противоположно объективному. В то время как объективное право есть совокупность рациональных продуктов духовной деятельности человека, субъективное право есть совокупность жизненных фактов, имеющих правовое значение. Каждый такой факт в своей индивидуальности, в своем своеобразии, в своей неповторимости есть нечто безусловно иррациональное". Отождествление правовых норм с правом как совокупностью юридически значащих фактов есть, следовательно, юридическая фикция. <…> Кистяковский считал, что самое глубокое понимание иррационального аспекта права было свойственно представителям социологического подхода к праву. <…> Однако, несмотря на свою заинтересованность социологией, он относился к этому подходу несколько двойственно. Кистяковский понимал, что социологическое понятие права часто использовали и злоупотребляли им с целью "разоблачения классового содержания права", а это способствовало дискредитации права как такового и усиливало позиции "правового нигилизма". Кистяковский вполне сознавал и опасность методологического пансоциологизма, отрицающего автономность различных сфер общественной жизни. Он отвергал тезис о том, что юридические явления нельзя изолировать от всей совокупности социальной жизни, и решительно стоял на той точке зрения, что метод выделения определенных фактов есть предпосылка науки, а правоведение должно быть отдельной, вполне автономной дисциплиной. <…> В своей критике Кистяковский сосредоточился на первоначальном варианте теории Петражицкого, в котором основное внимание было сосредоточено только на индивидуальной психике, и проглядел, либо недооценил переход Петражицкого с позиций чисто психологической теории права, представленной в его "Лекциях по философии права", к социо-психологической теории, основы которой сформулированы в его "Теории права и государства". Хотя Кистяковский не вполне четко осознал это изменение, он все же увидел в нем скрытый результат влияния русской социологической школы в юриспруденции, а не органичное развитие мысли самого Петражицкого. В целом он смотрел на Петражицкого сквозь призму его "Лекций" и поэтому был склонен сводить его концепцию к теории психоправового переживания. С такой точки зрения, типология социоэкономических и правовых систем, созданная Петражицким, казалась оторванной от основных принципов его теории и несовместимой с ними. <…> -
Реклама
-
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России – 114. Теория права Кистяковского «Своеобразие позиции Кистяковского состояло в его способности сочетать борьбу против релятивизма с признанием относительной ценности различных методов в общественных науках. Он не претендовал на открытие одного, универсального метода. Напротив, он подчеркивал автономность различных сфер и измерений человеческого бытия и защищал сознательный методологический и гносеологический плюрализм. Особенно интересной в этом отношении была его общая теория права, состоящая из четырех аспектов… » А. Валицкий Б. А. Кистяковский (1868–1920) прославился в первую очередь в качестве социолога права. Однако, как подчеркивает А. Валицкий (1930–2020), его обращение к праву происходило также и со стороны определенной философии ценностей, переходящей в оригинальную философию культуры. Согласно Кистяковскому, право связывает фактическую («квазиприродную») социальную жизнь, разворачивающуюся в истории, со «сверхисторическими» ценностями. Другими словами, оно опосредует обе эти сферы. Для того чтобы разобраться в философии культуры Кистяковского, необходимо проанализировать его подход к построению общей теории права, лежащей в ее основе. В этом нам поможет шестая глава работы А. Валицкого «Философия права русского либерализма» (Оксфорд, 1987, русскоязычный перевод – 2012) под названием «Богдан Кистяковский и дискуссия об интеллигенции». Приводим выдержки из текста: «… Кистяковский считал, что такая общая теория права до сих пор еще не создана. По его мнению, существующие теории права не были основаны на теории культуры в ее совокупности и, следовательно, неполны, правда, они обосновывали и дополняли друг друга как различные методологические подходы. Кистяковский выделил четыре подхода к праву, соответствующие четырем концепциям права: 1. Аналитический подход, характерный для концептуальной юриспруденции и соответствующий позитивистской концепции права. 2. Социологический подход, соответствующий концепции права как формы социальных отношений. 3. Психологический подход, отвечающий психологической концепции права, и наконец: 4. Нормативный подход, соответствующий аксиологической концепции права. Для Кистяковского все эти подходы были одинаково важны при научном исследовании права. Однако общая теория права должна подчеркивать односторонность и, следовательно, недостаточность каждого из них, взятого в отдельности. Она должна отвергнуть четыре вышеприведенные "концепции" права как неадекватные и взаимно исключающие и принять при этом четыре методологических подхода, отвечающих четырем аспектам права как сложного культурного явления. Отношение Кистяковского к первому из этих подходов было двойственным. Как мы увидим ниже, он был решительным противником командной теории права, но отдавал должное преимуществам концептуальной юриспруденции при логическом анализе существующих правовых норм и научном изучении организационной стороны правовых систем. Кистяковский подчеркивал, что позитивистский подход к праву слишком узок, он исключает обычное право, если оно не санкционировано государством, а также право международное, если оно не защищено силой. <…> Вполне понятно, что оценка Кистяковским практических достижений концептуальной юриспруденции была значительно более положительной, чем его отношение к главному догмату правового позитивизма — абсолютной суверенности государства. Он высоко оценивал логическую точность и искусно разработанную структуру аргументации этой теории…<…> Он указывал, что социология права, в отличие от догматики права (так называемой концептуальной юриспруденции), показывает динамику права и изучает как писаные, так и неписаные законы. Она анализирует право как социальный факт, его общественные функции, его связь с интересами различных групп и со всеобщим прогрессом общества. Социология права ограничивается изучением причинных связей, однако служит идеалу справедливости, давая возможность юристам осознать недостатки существующих законов и необходимость их изменения. Словом, ее определения необходимы для тщательной разработки корректной правовой политики. <…> -
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 113. Неокантианский подход к праву «… Кистяковский расширил количество кантовских категорий мышления, добавив к ним категорию справедливости — категорию, используемую только в социальных науках, но вместе с категорией необходимости. Такое решение подчеркивало различие между естественными и социальными науками и таким образом усиливало антинатуралистскую струю в гуманитарных науках, характерную для баденской школы неокантианства. В то же время Кистяковский отказался от антисциентизма и крайних форм антинатурализма. Во всяком случае, он трактовал социальное знание как науку и подчеркивал, что категория причинной необходимости должна использоваться в науках об обществе так же, как в естественных науках, и ее не следует смешивать с "законами развития", что свойственно эволюционизму и марксизму. Защита роли нормативного элемента в общественных науках достигалась, таким образом, без отказа от строгого объективизма и научной методологии» А. Валицкий Читать далее: telegra.ph/Istoriy…vu-06-28 -
Пётр Щедровицкий | SMD
На фотографии – обложка сборника «Проблемы идеализма» (1902), в которой была опубликована статья Б. А. Кистяковского «"Русская социологическая школа" и категория возможности при решении социально-этических проблем» 