Обложка канала

Пётр Щедровицкий | SMD. Страница 21

1246 @shchedrovitskiy
Открыть

Материалы лекций и выступлений философа и методолога Петра Щедровицкого, а также его книг и публикаций.

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    «Зиновьев и Щедровицкий: чему нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?» 13 Текст романа «Зияющие высоты», опубликованный в августе 1976 года на русском языке в лозаннском издательстве Дмитриевича «L' Age d’homme» — толстый том в мягкой обложке напечатанный мелким шрифтом — «доехал» до нас, насколько я помню, только в конце 1977 года. Я прочёл его за несколько дней. Книгу надо было передать дальше. В отличие от других известных мне читателей из близкого круга, описание устройства коммунистического общества Ибанска не стало для меня новостью. Как я уже говорил выше, базовые характеристики «коммунальных отношений» мы неоднократно обсуждали с отцом в предшествующие годы. Впервые такой разговор состоялся в сентябре 1968 года после известных событий в Чехословакии.

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    В отличие от ГП, который явно «героизировал» этот период, Зиновьев пишет об этом коротко. В его «Исповеди отщепенца» в главе «Диссертация» читаем: «На многих студентов и аспирантов моя диссертация произвела сильное впечатление. Диссертацию размножали во многих копиях. Это организовал Г. Щедровицкий, который в те годы был моим последователем. …На основе идей моей диссертации образовалась небольшая группа. В неё помимо Щедровицкого входили Грушин, Мамардашвили и другие, но через пару лет группа распалась». Всё. Никакого «кружка». Бегал «вокруг меня» какой-то «молодняк» из «последователей», мою диссертацию размножал… Продолжение следует.

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    В разные годы я был лично «знаком» с Николаем Федоровичем Добрыниным, Блюмой Вульфовной Зейгарник, Петром Яковлевичем Гальпериным, Алексеем Николаевичем Леонтьевым, Даниилом Борисовичем Элькониным, Александром Аркадьевичем Галичем, Александром Александровичем Зиновьевым, Александром Моисеевичем Пятигорским, Борисом Андреевичем Грушиным, Мерабом Константиновичем Мамардашвили, Василием Васильевичем Давыдовым, Владимиром Петровичем Зинченко, Никитой Глебовичем Алексеевым и многими другими представителями отечественной философской и гуманитарной мысли. Здесь стоит отдельно прояснить смысл понятия «знакомства». Попробуем сделать это на примере Александра Зиновьева. В детстве я несколько раз видел его — как у себя дома в Могильцевском переулке, так и в других «разговорных» ситуациях. Иногда такие разговоры проходили в кафе «Прага» — на углу бульварного кольца и старого Арбата — или на Гоголевском бульваре, по пути от «Праги» до здания «Желтого дома», института философии. Я, естественно, не принимал участия в этих разговорах; здесь наш читатель прав. Но один из них я помню очень хорошо. Была весна 1965 или 1966 года. Более часа я был вынужденным свидетелем разговора об «объекте» и «предмете», в котором участвовало несколько человек, в том числе Зиновьев. Речь, как я сейчас понимаю, шла о подготовке каких-то статей — скорее всего в четвёртый том Философской энциклопедии. От Александра Зиновьева в тот период (а мне, как вы понимаете, было 7–8 лет) у меня осталось одно впечатление: я никогда не мог понять, говорит ли он всерьёз, или шутит. В дальнейшем мы разговаривали с ним ещё как минимум дважды: один раз незадолго до его высылки из страны летом 1978 года и второй раз — в день празднования его 80-летия в Москве. В-третьих, «миф» о существовании Московского логического кружка придумал мой отец. Это произошло уже в начале 60-х годов. В этот период, в связи с появлением новых участников его кружка, ГП нужно было «состарить» собственную исследовательскую программу, включить её в более широкий исторический и социо-культурный контекст. Именно в этот период он начинает повсеместно связывать свою программу с серией логических и логико-методологических дискуссий на философском факультете МГУ, которые происходили в начале 50-х годов. Ни сам Зиновьев, ни Грушин, ни Мамардашвили до момента написания Георгием Петровичем этой конструктивной истории (и даже после её написания) не спешили объявить себя членами какого-то «кружка». Сам ГП иногда рассказывал об этом периоде следующим образом: «Мы часто фланировали по улице Горького и по прилегающим к Пушкинской площади бульварам. Это всегда была компания в пять, шесть или восемь человек (например: Карл Кантор, Борис Шрагин, Александр Субботин, Борис Грушин, Эвальд Ильенков, Александр Зиновьев, Василий Давыдов, я – вот одна из таких комбинаций), которая могла, скажем, собраться в два часа дня и до вечера двигаться по московским улицам, где-то оседать: либо в пивном баре номер один на улице Горького, либо в пивном баре в Столешниковом переулке, или доходить до Кировской… И вот именно здесь, в этом постоянном движении, оттачивались оппозиции, мысли. Мы часто приходили домой к Эвальду Ильенкову (он жил на углу проезда Художественного театра, прямо напротив Центрального телеграфа, на улице Горького, во дворе). Он ставил нам немецкие пластинки, которые ему привозили. Это были Рихард Штраус, Вагнер, которого Эвальд Васильевич очень любил. Мы слушали их, всё время что-то обсуждая и споря, но всегда очень дружески».

  • Реклама

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    «Зиновьев и Щедровицкий: чему нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?» 12 Сегодня — двенадцатый комментарий из новой серии, которую я решил посвятить сопоставлению «социологических» концепций и способов социо-культурного самоопределения Александра Зиновьева и Георгия Щедровицкого. Обсуждение, как всегда, идёт вяло. Зато один из читателей ухватился за мою фразу о том, что я [Петр Щедровицкий] «также имел возможность присутствовать при бесконечных разговорах и дискуссиях, которые шли в разные годы между участниками так называемого Московского логического (позже методологического) кружка». Якобы эта фраза свидетельствует, что автор сошёл с ума. Ведь «всем известно», что Московский логический кружок прекратил своё существование в 1958 году, а Пётр в этот момент ещё не родился… В другой ситуации я бы, конечно, оставил это замечание без ответа. Но ход моего рассуждения заставляет меня относиться к нему предельно серьезно. Прежде всего потому, что в подобных замечаниях «проговаривается» коллективное бессознательное. Поэтому сегодня нам придётся отклониться от основной линии рассуждения и дать несколько дополнительных комментариев. Во-первых, как бы это не показалось вам странным, придётся ещё раз подчеркнуть, что Зиновьев, Щедровицкий-старший и я — это три разных человека. Как в известном анекдоте: а Маркс и Энгельс — это не муж и жена…. Вы удивлены? Однако, огромное число читателей пишет мне после публикации прямых цитат из работ Зиновьева со всем необходимыми кавычками и ссылками: «спасибо Вам, Вы открыли нам глаза». Приходится ещё раз напоминать, что это цитата из давно опубликованных текстов. Другие, прочитав фрагмент воспоминаний Щедровицкого-старшего начинают спорить со мной, как будто бы это я автор этих воспоминаний. Типа: всё было не так. Третьи требуют от меня пояснить тот или иной тезис Зиновьева. А на мои намёки, что это надо было спрашивать у самого Александра Александровича при жизни, а он уже умер, возмущаются и упрекают меня в безответственности. Итак: я цитирую как Зиновьева, так и своего отца. Я также пишу часть текста от первого лица. Когда я цитирую «великих», это не значит (!), что я с ними полностью согласен. Например, мой отец в своих воспоминаниях пытается объяснить свои содержательные расхождения с Зиновьевым обстоятельствами «классового» или «стратового» происхождения. Якобы, у Зиновьева не было его семейной истории, и он вынужден был в реальной ситуации самоопределяться прежде всего и в основном в прагматической рамке. Я понимаю, о чём пишет Георгий Петрович. Я понимаю, что он, вероятно, имел основания для подобной интерпретации своих отличий от Зиновьева. Но это не значит, что я согласен с этой версией. Достаточно прочитать «Исповедь отщепенца» (текст, написанный Зиновьевым, по его собственным словам в 1988 году), чтобы понять, что Георгий Петрович либо существенно ошибался в этих оценках мотивов и причин «социально-практических» установок своего старшего товарища, либо, что более вероятно, в большей степени был сфокусирован на рефлексии оснований своего собственного самоопределения. В отличие от Зиновьева и Щедровицкого-старшего, у меня есть возможность сравнивать друг с другом их тексты и одновременно рефлектировать перипетии их социо-культурного самоопределения в более широком историческом контексте. Во-вторых, хотите вы или нет, но самим фактом своего рождения я оказался с очень раннего возраста вовлечён в общение и коммуникацию с большинством участников логического и методологического кружка. Все те люди, фамилии которых сегодня одними произносятся с придыханием, а другими – с ненавистью, были обыденными участниками групповых встреч и обсуждений, свидетелем которых я постоянно оказывался в своём детстве.

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    Сегодня продолжение «новогодних» подарков. Для самых стойких. Очень много букв. С третьим разделом моей статьи о программировании можно познакомиться здесь: shchedrovitskiy.com/smd-met…a-kak...
    СМД-методология как практическая философия и основание прожективных типов мышления и деятельности

    Практика предполагает активное вмешательство в окружающий мир и соответствующее этому активно-действенное представление ситуации.

    Петр Щедровицкий

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    У Зиновьева же это доходило до смешного. Был такой период, года полтора или два, когда он ходил только по середине тротуара. По середине, а не у домов, чтобы камень с крыши не упал и не убил его, и не у края тротуара, чтобы не сбила машина, которая может выскочить на тротуар. Поскольку – я это очень хорошо понимаю – то гениальное содержание, которым он владеет, надо было сохранить, а для этого надо было сохранить свою жизнь и получить возможность работать. Комната, зарплата, свобода и т.д. – все зависело от того, насколько он будет прагматически правильно и умело действовать. И он был прав. Его будущее было связано только с его личной судьбой. Мое будущее носило отчужденный характер, и больше того, я мог рассматривать себя как слугу – слугу определенной социальной страты. И я должен был выполнять свою миссию. Бестрепетно, с верой в судьбу, не делая ошибок. Вот что требовалось от меня. Не делая ошибок и оставаясь принципиальным, ибо мы оба, между прочим, очень точно понимали, и это тоже одна из важных тем наших обсуждений, что уцелеть может только принципиальный человек. Соблюдение раз сформулированных принципов стало для нас аксиомой жизни. И, в частности, для меня это было жизненно значимым с самых первых лет учебы в университете. Когда я проходил через все свои передряги, то я каждый раз потом фиксировал только одну вещь: я уцелел и могу продолжать жить только потому, что ни разу не изменил себе и не начинал колебаться. Я практически в каждом случае получал подкрепление этой аксиомы: выжить может только принципиальный, а беспринципность моментально ведёт к уничтожению. Поэтому моя задача состояла в том, чтобы нести свой крест и выполнять свою миссию, не трусить при этом и оставаться принципиальным и осторожным, т.е. не позировать, не играть, а быть выполняющим свое дело». В 1988 году ГП скажет: «наши расхождения с Зиновьевым были прежде всего социально-практическими…». Продолжение следует.

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    Поэтому Зиновьев ещё больше ненавидел будущее, альтернативы которому он не видел. И для него всё практически концентрировалось на вопросе: как же сумеет в таком мире прожить он? Наверное, к сказанному нужно добавить ещё одно. Я действительно принадлежал к классу, нельзя сказать богатых, но социально обеспеченных. В каком-то смысле, если понимать правящую часть предельно широко, я принадлежал к власть имущим. Я имел отдельную комнату, я имел родителей, которые могли меня прокормить при любых условиях. Я мог работать, мог только делать вид, что я работаю. Я мог учиться столько, сколько я хотел. Я не нуждался практически в деньгах, поскольку потребности мои были минимальны. У меня были штаны, у меня были ботинки, и часто они не были рваными, или, иначе говоря, даже если они вдруг оказывались рваными, ну так неделю или две я ходил в рваных ботинках, а потом мне покупали другие. Я был москвичом с момента рождения, я практически ни в чём не нуждался. У меня не было потребности что-либо добывать. Этим я очень сильно отличался… от всех остальных членов кружка: и от Грушина, и от Мамардашвили, а тем более от Зиновьева. Они все испытывали нужду. Им нужно было добыть квартиру в Москве. Зиновьев сначала один, потом вместе с семьей постоянно мыкался из одной квартиры в другую и практически не имел пристанища. Грушин всё свое детство спал на тюфяке под столом вместе со своим братом, поскольку у них просто не было постели на двоих здоровых парней. Мераб точно так же должен был как-то закрепиться в Москве. Им всем, для того чтобы существовать, надо было сначала самим создать условия для своего существования. Мне этого было не нужно. У меня было всё для того, чтобы я мог вести ту жизнь, которую я выбрал. Мне очень легко было быть бескорыстным, поскольку я на самом деле не нуждался ни в чем жизненно необходимом, а они все нуждались в этом и поэтому не могли быть столь же бескорыстными. Как бы ни декларировалась свобода, независимость, вольнодумство, всегда фоном стояли вопросы: а где я буду работать? Смогу ли я остаться в Москве? Куда, собственно говоря, я пойду после университета? И что произойдёт, если вдруг мне придётся два или три месяца не работать? На что я буду жить? У меня таких проблем не было никогда. И поэтому, размышляя сейчас и по поводу всей нашей истории, и по поводу мотивов, которые заставляют Зиновьева писать так, как он пишет, я для себя – может быть, неправильно – объясняю это его отношение, эту его позицию тем, что он всегда вынужден был быть «корыстным» в том узком смысле этого слова, которое я ввёл. Я говорю не просто о личностных характеристиках. Я говорю о том социально-стратовом положении, которое должно было отражаться на личностных характеристиках. Я могу это ещё раз коротко резюмировать так, в таких коротких положениях: у меня было социально-стратовое прошлое – у Зиновьева такого социально-стратового прошлого не было; у меня было совершенно ясное будущее, и оно мне представлялось оптимистичным – у Зиновьева не было исторического будущего, поскольку он не считал себя ни членом страты, ни членом класса, ни членом сообщества интеллигентов. Он был один. Вот он – Зиновьев, который чудом уцелел, который ещё должен пробиваться, и все его существование, его мысли, то, что он сделает, напишет, целиком зависит от того, сумеет ли он, успеет ли он пробиться или нет, или его удавят раньше. У меня было не так... Ну, конечно же, мне надо было не погибнуть. Но это от меня практически не зависело. Я соблюдал правила осторожности там, где это было можно, и это было единственное, что я мог сделать, а всё остальное было дело случая. И поэтому я мог быть фаталистом и вообще не обращать на это внимание, в принципе. Надо было просто соблюдать правила безопасности по принципу "бережёного Бог бережёт" и больше, так сказать, этим не заниматься.

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    Я полагал тогда и полагаю сейчас, что как бы ни менялись социально-политические условия, человек может оставаться интеллигентом, мыслителем. Интеллигент обязан оставаться мыслителем: в этом его социокультурное назначение, его обязанность в обществе. Интеллигент всегда обязан обществу, и его обязанность состоит в том, чтобы понимать, познавать и строить новые образцы. И это было как бы "завещание" и моих родных, и моей страты – я обязан был перед всеми теми, кто погиб, кто был уничтожен, продолжать эту линию. И потому у меня было совершенно очевидное и ясное будущее. Оно опиралось на видение истории России и истории других стран мира. В этом я черпал поддержку, основания и силы для своей позиции. Я понимал, что история есть естественно-исторический процесс, что люди, отдельные люди, так же как и отдельные страты, не вольны в выборе условий существования, они не выбирают ситуацию, а долг человека жить активно, продуктивно и осмысленно в любой ситуации, какой бы она ни сложилась или какой бы она ни получилась. Иначе говоря, мы живём в условиях огромного социального эксперимента, который проходит в мире, и обязаны выполнять свою функцию, выполнять её всегда, каждодневно и постоянно, сейчас – в такой же мере, как и тысячу лет назад, и в такой же мере, как через тысячу лет в будущем. И вот эти функции и назначения казались мне тогда вечными. Вечными. Постоянными. Это был инвариант моей жизни. Мне были очень близки слова Маркса, и я повторял их с юношеской задорностью, повторял столько раз и так верил в эту идеологию, что она определила всё остальное: "жизнь — это борьба, борьба за саму эту жизнь". В силу этой установки я в принципе не мог быть пессимистом и не мог не иметь будущего. Зиновьев же… не имел тогда и не мог иметь такой позиции. У него не было прошлого. Он не мог отнести себя ни к какому классу, ни к какой страте, тем более не мог отнести себя к интеллигенции. Он часто вспоминал деревню. Может быть, если бы не было этих социальных пертурбаций и его семья оставалась в деревне, он, может быть, имел бы эту историю, историю деревни, которая бы и актуализировалась для него затем в разнообразных социокультурных отношениях. Но деревни давно уже не было, а он был студентом ИФЛИ, лётчиком, прошедшим всю войну, побывавшим в странах Запада. Он уже читал не только Маркса, но и Гегеля, и Беркли, и Юма, и он принадлежал сфере мышления. Но вот у него лично не было никакого прошлого и не было истории, он входил в этот мир впервые. Он входил только через свой очень сложный и богатый опыт жизни. Я не думаю, что есть ещё другие поколения, которым было бы дано так много и так жестоко, как это было дано поколению Зиновьева. Мы можем найти в истории не менее жестокие времена, не менее бессмысленные по всему тому, что происходило на поверхности, но это был пик… в плане социального напряжения на протяжении жизни одного поколения… Поэтому, фактически, история ему была не нужна. То, что он прожил – сначала в период раскулачивания, потом жизни в Москве, потом учебы в ИФЛИ, потом… во время войны — вот этого всего хватило бы не на одну жизнь. Его индивидуальный опыт был единственным, на что он мог опираться, и его было достаточно, чтобы составить содержание жизни. Он представлял собой комок нервов. Это вообще был удивительно восприимчивый, "звенящий" аппарат, который отзывался на мельчайшие изменения – остро воспринимал их, чувствовал, реагировал. Я убеждён, что пил тогда Зиновьев только для того, чтобы заглушить, забить эту постоянную остроту своих переживаний и реакций. Он ненавидел практический социализм – такой, каким он предстал для него. Он ненавидел его в прошлом, он ненавидел его в настоящем. А так как мы оба считали, что социализм есть неизбежная форма, к которой идет весь мир – и мир развивающихся стран, которые в то время ещё только-только начинали называть развивающимися, и мир капиталистический, с нашей точки зрения, неизбежно и вынужденно шёл туда же, – то вот этот социализм, который мы имели здесь и который Зиновьев имел возможность наблюдать во всех его вывертах, он проецировался в будущее.

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    Со вторым (из шести) разделом моей статьи, написанной в 1987 году и посвящённой проблематике «программирования» вы можете ознакомиться на сайте: shchedrovitskiy.com/o-vospr…dstve... В этом разделе реконструируется ситуация появления схемы «воспроизводства деятельности и трансляции культуры». А эта схема, как некоторые из вас уже догадались, буквально через шаг понадобится нам для понимания отличий «социологии» Георгия Петровича Щедровицкого от социологических построений Александра Александровича Зиновьева.
    Идея деятельности: представления о воспроизводстве деятельности и трансляции культуры

    Когда методолог предлагает исследовать мышление как деятельность, то ни мышление, ни деятельность не существуют еще как объекты. Скорее можно говорить о своеобразной категоризации…

    Петр Щедровицкий

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    И безусловно, в общении с ним за эти пять лет, с 1952 по 1957 год, и в общении с двумя другими членами нашего исходного кружка (Борисом Грушиным и Мерабом Мамардашвили) я действительно сформировался на всю дальнейшую жизнь именно таким, каков я есть. Больше того, я думаю сейчас, что мне удалось попасть в лучшую компанию, какая только была возможна тогда на философском факультете и вообще, может быть, в МГУ и в Москве. Потому что вся последующая история в общем-то обнаружила, что более сильных и значительных людей в то время, по-видимому, не было, во всяком случае никто не смог проявиться более рельефно и значимо. Я и сейчас, когда перечисляю людей, вышедших с философского факультета и вообще из МГУ в те годы и на протяжении, скажем, двадцатилетия 50-60-х годов, может быть, первой половины 70-х, не нахожу других имён, которые, на мой взгляд, были бы столь же значимыми для развития всего цикла гуманитарных, социальных, философских наук в нашей стране». «Потому я и сейчас считаю, что мне повезло: это была компания людей, которая, может быть, наилучшим образом могла оформить всё то, что во мне тогда зарождалось. Я фактически нашёл наиболее благоприятную среду для своего развития как человека, как личности – развития того, что во мне тогда уже было. Это не значит, что между нами не было различий. У каждого из нас было своё особое прошлое, у нас были свои устремления и тенденции – у всех разные, как показала дальнейшая жизнь. Но при всём том наш кружок из четырех человек был тогда самое лучшее, что могло быть – из всех мыслимых условий и сред существования». Как я уже отмечал в одном из предшествующих комментариев, обсуждения затрагивали не только и даже не столько вопросы логики. Одной из ключевых тем была общая социокультурная и социально-политическая ситуация конца 1952 года. «Это был очень сложный период в истории нашей страны. XIX съезд, потеря Сталиным в какой-то мере ведущей роли в партии, вынужденный уход с поста генерального секретаря, конфликт со старыми лидерами партии, попытка подобрать новое руководящее ядро – всё это происходило на наших глазах, поскольку многие из тех, кого подбирали в новый состав высшего руководства, работали на философском факультете или были как-то связаны с ним. И хотя слухи тогда носили более узкий, более локальный характер, чем сейчас, и труднее распространялись, в общем, все мы хорошо знали, что происходят какие-то очень сложные события. Мы умели читать газеты и умели читать между строк. Нам обоим, как тогда казалось, было совершенно ясно, что представляет собой подлинный «социализм». Причём мы оба считали, что «социализм» необорим и что это – система, которая будет существовать ну если не многие столетия, то во всяком случае многие и многие десятилетия. Для меня основные структурные принципы социализма буквально впрямую накладывались на социальные, культурные, политические структуры средневековья. И это тоже составляло очень важное основание единства нашего мировосприятия. Выяснилось, что мы совершенно одинаково с ним трактовали буржуазную эпоху – как эпоху переходную между устойчивыми социально-политическими и социально-культурными структурами средневековья и вот того будущего времени, которое надвигалось. Тогда же выяснилось, что мы одинаково понимаем отношение между социализмом и традицией русского народа. Мы оба считали, что социализм, сложившийся в России, носит, по сути дела, национально-русский характер, как ничто более соответствует культурным традициям и духу русского народа и, короче говоря, есть то самое, что ему нужно при его уровне самоорганизации и культурного развития. И мы оба знали, что миллионы людей находятся в условиях подневольного труда или просто в концлагерях. И всё это очень органично замыкалось общим пониманием принципа диктатуры, её социально-организационных структур и т.д. Это был первый случай, когда какой-то другой человек понимал, видел, знал все то, что понимал, видел, знал я. Так мне тогда казалось. Правда, при этом было и одно очень существенное различие». Продолжение следует.

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    «Зиновьев и Щедровицкий: чему нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?» 9. Вторая встреча между Георгием Щедровицким и Александром Зиновьевым состоялась осенью 1952 года и продолжалась около часа. «Зиновьев рисовал и вёл дискуссию — рассказывал Георгий Петрович Щедровицкий, — в первую очередь со Смирновым. Был такой аспирант на философском факультете, может быть, на год старше Зиновьева, может быть, его однокурсник. У них были практически одинаковые темы: логика "Капитала", диалектика в "Капитале", метод восхождения от абстрактного к конкретному в "Капитале". Это в то время были излюбленные темы студентов и аспирантов философского факультета, особенно тех, кто пытался заниматься философией более серьезно, чем было вообще принято на факультете. На эти темы выходили все, кто искал какую-то реальную область обсуждения – вне прямого давления идеологии. И Зиновьев уже с середины четвертого курса, а может быть и несколько раньше, занимался логикой "Капитала" и считался (он был тогда аспирантом второго года обучения) одним из крупнейших специалистов по этой части на факультете». Здесь стоит сделать небольшое отступление. Дело в том, что и кандидатская диссертация Александра Александровича Зиновьев (род. в 1922, защитил диссертацию в 1954) и кандидатская диссертация Эвальда Васильевича Ильенкова (род. в 1924 году, защитил диссертацию в 1953 году) были посвящены методу восхождения от абстрактного к конкретному и диалектике абстрактного и конкретного. Но фактически в этих работах обосновывалась необходимость разработки новых методов философского мышления и новых направлений философии. «Эта встреча, — продолжает Георгий Петрович, — сыграла огромную роль в моей жизни и во всём дальнейшем развитии. Прежде всего потому… что к этому времени я, хотя и встроился в факультетскую жизнь, но, может быть острее, чем раньше, ощущал свое полнейшее одиночество. Я ни с кем не мог обсуждать то, что занимало тогда мой ум, я не мог вообще делиться ни с кем впечатлениями о том мире, в котором мы живем, так сказать, своими открытиями, прозрениями, своими представлениями. Я даже не мог обсуждать какие-то мелкие повседневные события факультетской жизни, потому что это всегда приводило к странным последствиям и вообще ставило меня всегда на грань существования на факультете. Зиновьев был тем первым человеком, который понимал всё или почти всё из того, что я говорил. Более того, наши мировоззрения и наши виденья, как тогда мне казалось, были чуть ли не тождественными. Это был первый человек, с которым я рискнул разговаривать открыто обо всём, что меня волновало, может быть, даже о самом сокровенном, по одной простой причине: он, в отличие от других, понимал всё. И в какие бы тонкие вещи я не вдавался, какие бы оттенки мысли не начинал обсуждать, он моментально подхватывал это и мог дополнить, добавить, развить. И то же самое происходило с тем, что говорил мне он. Таким образом, в нём я впервые нашел то, что и в литературе, и в обиходе называется "родственной душой". Я нашёл в нем родственную душу – и одно это уже было большим счастьем. И тут нет разницы между тем, нашёл я на самом деле или думал, что нашёл.

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    Новый сериал, посвященный сопоставлению методологических программ и социально-практических установок А.А. Зиновьева и Г. П. Щедровицкого, который я начал публиковать 8 декабря у себя в ленте на FB и, спустя месяц, дублировать на своем канале в Телеграм — затягивает и затягивается. Как сказал один из моих читателей: читать 4-5 страниц каждое утро могут либо безработные, либо работники офиса, которым нечего делать. Другой мой постоянный читатель отметил, что он «читает медленнее, чем вы [в смысле — я] пишите». Понимаю и сочувствую. Сейчас это уже около 200 страниц текста — из них 80% цитаты, поставленные мной в определенном порядке. Я и правда пишу в режиме ad-hoc. Я приблизительно понимаю, какой общий смысл хочу донести до своих читателей. Но никогда не знаю заранее, как и в какой последовательности будет развертываться мое рассуждение. А иногда наталкиваюсь на трудности — как содержательного, так и дидактического плана. Вот и сегодня мне пришлось полностью поменять план дальнейшего изложения. Кстати все сериалы — «Неудобный Менгер» [2020], «Таинственный предприниматель»[2021], «Зиновьев vs Щедровицкий» [2022] — это подходы к созданию «методологического университета» имени Щедровицкого. По моим оценкам сериал в режиме скорочтения [открыл — закрыл] смотрят около 1000 человек. Читают — около 200+. Комментируют — 20-30. Сообщите мне, если я сильно ошибаюсь. Это будет влиять на организационную модель, которую я хочу положить в основу следующего этапа работ [ЕБЖ]. Первоначально я хотел завершить сериал к 3 февраля. Но теперь не уверен. Мне важны ваши комментарии. Даже если я иногда реагирую достаточно резко. Пишите. Это помогает мне выстроить дальнейшую последовательность изложения. И вам будет интересно получить ответ на актуальные вопросы.

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    Надо сказать, что я тогда ходил в длинной такой финской шапке (это, наверное, очень подчеркивало некоторые характерные линии моего лица) и был гораздо шире в плечах, поскольку бегал на лыжах и поддерживал себя в форме, а кроме того, я носил перешитое из отцовской шинели широкое серое пальто, обуженное в талии и с подкладными плечами (а тогда еще носили подкладные плечи) – вообще вид у меня был, наверное, весьма характерный. И он это все схватил очень чётко. А я случайно зашел в помещение комитета, где стоял стол Зиновьева, увидел эту карикатуру на себя, дико разозлился и сказал, что этого дела так не оставлю, поскольку говорил-то я прямо противоположное и есть протокол. Сказал, что подам в суд и на него, на Зиновьева, и на остальных... Мы все посмеялись очень весело, и Зиновьев отправился выяснять, как же было на самом деле, и советоваться с секретарем партбюро факультета, а им в то время стал Войшвилло. Войшвилло навел справки и сказал, что уж таких подтасовок и такого безобразия газета "За ленинский стиль" допустить не может. И было приказано карикатуру на меня не помещать. Так состоялась наша первая встреча с Александром Зиновьевым. Надо сказать, что сама по себе она ничем примечательна не была… Это была наша первая беседа. Мы говорили о разном – о Гегеле, о Марксе... Я для себя отметил, что это достаточно умный человек, нетривиального мышления. И с этим мы расстались. Он закончил свою работу, а я избежал опасности очередного "протаскивания" в стенгазете… Мы посмеялись и разошлись, но [этот разговор] послужил тем узелком, или завязкой, который через полтора месяца связал нас надолго, а в каком-то смысле навсегда – для меня, во всяком случае… Настоящая встреча, после которой на пять лет установилась наша дружба… произошла осенью 1952 года, где-то в середине или в конце октября. Мы снова встретились в комнате комсомольского бюро, где он, как обычно, рисовал карикатуры. Вокруг стола, где лежал лист ватмана, стояли несколько человек и горячо обсуждали проблемы логики "Капитала"». Продолжение следует.

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    «Зиновьев и Щедровицкий: чему нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?» 8. Вчера я предложил вам мысленно перенестись из периода 1975–1985 годов (когда был опубликован цикл работ А.А.Зиновьева о «реальном коммунизме) на 20–25 лет раньше — в период, непосредственно совпадающий с закатом эпохи «сталинизма». В тот период, когда, с моей точки зрения, Александр Александрович впервые начал формулировать для себя основные идеи своей социологической теории. Это, одновременно, был и период знакомства Александра Зиновьева с Георгием Щедровицким, моим отцом. Сейчас в социальных сетях циркулируют самые различные описания этого периода. В том числе, мне все чаще встречаются утверждения о том, что мой отец был «учеником» Зиновьева. К сожалению, обычно это говорят и пишут люди, которые сами себя довольно вольно называют «учениками» разных великих мыслителей. В том числе и Зиновьева, и Щедровицкого — в зависимости от поворотов социальной конъюнктуры. Поэтому, для дальнейшего анализа эволюции представлений Зиновьева, стоит чуть подробнее восстановить некоторые факты возникновения так называемого Московского логического кружка в начале-середине 50-х годов. Для этого я воспользуюсь текстом воспоминаний и некоторыми личными заметками моего отца. В своём рассказе о событиях того периода, датированном началом 1981 года, Георгий Петрович говорит: «…И вот примерно тогда же [речь идёт о весне 1952 года] произошла моя первая встреча с Александром Зиновьевым – сначала совершенно юмористическая… Дело в том, что в ходе многочисленных эпизодов борьбы за свое существование и за разумность, я однажды выступил на групповом комсомольском собрании с критикой системы подготовки, системы образования на факультете. Я говорил, что от нас требуют хорошего знания гегелевской философии, вообще первоисточников, а времени для проработки концепции Гегеля дают две недели, и это смешно. "И поэтому, – сказал я, – нам не удаётся читать Георга Вильгельма Гегеля, а приходится читать Георгия Федоровича Александрова. И, прочитав Георгия Федоровича, мы потом весело и вольно рассказываем о Георге Вильгельмовиче". Эта шутка стала известна всему факультету, была распространена среди студентов и дошла, опять-таки, до комсомольского и партийного бюро факультета. И там решили примерно наказать меня за все эти безобразия. Но как наказать? Ведь говорил-то я вещи совершенно правильные... А так как Александр Зиновьев был штатным карикатуристом газеты "За ленинский стиль", то ему и дали задание... Его привели, поставили в коридоре, когда я проходил в спорткомитет, чтобы он посмотрел на меня и сочинил стишки, смысл которых был бы прямо противоположен тому, что я говорил: нечего нам читать Георга Вильгельмовича, нам вполне достаточно Георгия Федоровича. Идея состояла в том, чтобы изобразить меня, отталкивающего кипу томов Гегеля и хватающего книжку Александрова "История философии". Что Александр Александрович Зиновьев и выполнил со свойственным ему мастерством и талантом.

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    Концепция Зиновьева оказалась «неудобна» или, как говорил мой отец, «противна» всем. И это произошло задолго до того, как он публично выступил против так называемой «перестройки». Вместе с тем я, как бы это ни казалось странным, очень хорошо «понимал» содержание этой концепции. Безусловно, не в той литературной форме, в которую облёк ее автор «Зияющих высот», но зато задолго до выхода в свет этого произведения. Можно даже сказать, что я «понимал» её с детства. Дело в том, что большую часть основных тезисов этой концепции я очень рано услышал от своего отца. Я также имел возможность присутствовать при бесконечных разговорах и дискуссиях, которые шли в разные годы между участниками так называемого Московского логического (позже – методологического) кружка. Вопреки распространённой версии истории МЛК (ММК), эти разговоры и дискуссии были посвящены не только вопросам разработки новой логики и теории мышления, но и обсуждению истории и современного состояния общественного устройства, сложившегося в СССР. И, что более важно, обсуждению того, что можно и нужно делать в этой ситуации. Продолжение следует.

  • Реклама

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    «Зиновьев и Щедровицкий: чему нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?» 7. Дальнейшее цитирование работ А.А.Зиновьева, претендующих на описание «природы» и «устройства» коммунистического общества, по всей видимости не имеет смысла. Большинство моих читателей знают, что после появления «Зияющих высот» за несколько лет был опубликован целый ряд романов и повестей: таких как «Светлое будущее», «Записки ночного сторожа», «В преддверии рая», «Жёлтый дом», «Гомо советикус», «Иди на Голгофу». В отличие от этих литературных произведений, книга «Коммунизм как реальность», опубликованная в 1980 году, претендовала на статус систематического научно-теоретического описания общества победившей коммунальности. Однако, практически все описания этого общества, которые мы находим в социальной теории, внимательный читатель легко обнаружит в названных литературных произведениях в виде рассуждений отдельных персонажей или в качестве «предмета» диалогов этих персонажей между собой. Можно сказать, что комплекс работ, написанных и опубликованных в период между 1974 и 1985 годами, содержал в себе не только полноценное описание устройства типичного коммунистического общества, но и целый ряд интерпретаций истории его зарождения и оформления, а также — сценариев возможной эволюции в будущем. Насколько я знаю, не все эти аспекты и линии в итоге были оформлены в виде самостоятельных текстов. Восстановление содержания этих линий и их связи с общей концепцией, на мой взгляд, требует дополнительных не=идеологизированных исследований. Сегодня я хочу коснуться другой темы. Следует напомнить, что публикация этих работ произвела эффект разорвавшейся бомбы — как в СССР, так и на Западе. Во-первых, концепция Зиновьева прямо противоречила наиболее распространённой версии описания причин и движущих сил предшествующих этапов развития СССР. Я имею в виду те версии, согласно которым такие явления как «массовый террор» в период «сталинизма», «коллективизация», преследование «инакомыслящих», экономическая не-эффективность, являлись результатом целенаправленных действий сплоченной властной группы, захватившей и удерживающей власть в стране путём обмана и насилия. Во-вторых, концепция Зиновьева вскрывала сомнительную роль советской интеллектуальной элиты в процессах идеологического обоснования и обеспечения воспроизводства коммунистического общества. Выведенные в литературных произведениях образы представителей философского, научного, литературного и художественного сообществ (включая и так называемое диссидентское движение) многими известными деятелями отечественной культуры были восприняты как прямое личное оскорбление. В-третьих, концепция Зиновьева была направлена против политических лозунгов и надежд всех явных и скрытых сторонников «умеренного социализма» и «коммунизма с человеческим лицом». В том числе — против представителей различных левых движений на Западе. По мнению Зиновьева, именно в СССР в ХХ веке сложился образец общества «реального коммунизма». Зиновьев утверждал, что никакого другого «социализма» (коммунизма) в принципе не может быть. В-четвёртых, Зиновьев также утверждал, что целый ряд объективных процессов, происходящих в мире, включая изменение масштабов и темпов технологического развития, обострение экологических проблем и рост сложности систем управления, неминуемо будут способствовать распространению диктата «коммунальности» в других странах мира. По мнению Зиновьева, этот тип общественного устройства рано или поздно станет доминирующим в странах так называемого Запада — в том числе в таких формах, как усиление социального контроля над индивидуальным поведением (например, в условиях массовых эпидемий), расширенное административное вмешательство в предпринимательскую деятельность, экологические ограничения, финансовый тоталитаризм и т. д. и т. п.

  • Пётр Щедровицкий | SMD

    «Это не следует понимать так, будто индивиды не могут вообще совершать поступки, свойственные личности. [Если] индивид совершил поступок, свойственный личности, то он… [обычно] уничтожается как биологическое существо или насильственно изолируется. Человек может только однажды совершить поступок, свойственный личности… Конечно, бывают такие исключительные ситуации, когда человек завоёвывает возможность на некоторое, достаточно длительное время, быть личностью. Но коммунистическое общество так или иначе и рано или поздно очищается от таких индивидов. Кроме того, такие случаи — величайшая редкость. Они не типичны и не характерны для коммунистического общества. Для последнего типично и характерно именно отсутствие таковых или уничтожение (в том числе — выталкивание вовне) случайно уцелевших индивидов, набравшихся наглости быть личностями. Коммунистическое общество тяготеет к абсолютно однородному безличностному состоянию. Так спокойнее. И порядка больше. И начальству гораздо легче». «Коммунистическое общество есть общество неправовое. Это не значит… что тут вообще отсутствуют какие бы то ни было нормы, регулирующие поведение людей. Здесь таких норм может быть больше, чем в других обществах, — это общество есть общество нормативное. Здесь есть свой порядок, своя законность. Но не всякая нормативность (законность) есть признак правового общества. Нормы вообще суть разрешения, запрещения и обязывания что-либо делать или не делать и их отрицания. А осуществлять все это можно и в неправовых формах. Неправовой характер коммунистического общества обусловлен самыми фундаментальными принципами его существования и природой его власти. Здесь нормы, регулирующие поведение людей, действуют не в рамках правовых принципов, а в рамках принципов государственной целесообразности, интересов коллективов и страны. Причем власть присваивает себе функции высшего судьи в установлении этих рамок и в оценке поведения людей с этой точки зрения». «Существует ли в коммунистическом обществе общественное мнение? Чтобы ответить на этот вопрос, надо определить, что называется этим выражением. Не всё, что думают люди о каком-то факте жизни общества, есть общественное мнение, если даже достаточно большие массы людей единодушны в этом. Миллионы советских людей думали, что Хрущёв был безответственным шутом и что его кукурузная политика смеха достойна. Миллионы советских людей думают, что Брежнев маразматик и что проводимая его именем внешняя и внутренняя политика обрекает население страны на страдания и толкает мир к катастрофе. А что толку? Это думание не превращается в общественное мнение, ибо оно не влияет на поведение власти. Более того, несмотря на такое думание, население, если это требуется власти, открыто высказывает свое одобрение её поведению. Общественное мнение тогда существует как реальный факт жизни общества, когда оно оказывает давление на поведение людей, групп людей, организаций. В коммунистическом обществе общественное мнение в масштабах целой страны как фактор, влияющий на поведение власти, не существует или существует в настолько ничтожной мере, что его практически невозможно заметить. Оно существует лишь на уровне коммун. Причём оно здесь является мощным в отношении поведения отдельных членов коммун и довольно слабым (хотя всё же заметным и порой существенным) в отношении поведения руководства. Короче говоря, оно здесь есть нормальная форма коммунального господства коллектива над индивидом и лишь в ничтожной мере есть средство самозащиты от коммунальности и средство защиты индивидов и коллектива в целом от власти». Продолжение следует.

  • Пётр Щедровицкий | SMD 

    «Зиновьев и Щедровицкий: чему  нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?»
    6. К коммунистическому обществу неприменимы не только уже перечисленные в предыдущих комментариях-цитатах понятия «демократии», «диктатуры» или «морали». В этом обществе нет и не может существовать ни «права», ни «личности», ни «свободы», ни «общественного мнения» в том смысле, в каком их конституировали цивилизационные устремления человечества. «Например, если какие-то люди организовывают религиозные секты или политические группы, пытаются что-то издавать, минуя цензуру, и устраивать неразрешённые властями демонстрации, они сразу обнаруживают отсутствие в этом обществе ряда таких свобод поведения людей, какие являются обычными в демократических странах Запада. То, как на такие попытки реагируют официальные власти, общеизвестно. Здесь важнее другое: то, что власти выражают лишь реакцию массы населения на такие отклонения от норм коммунистической жизни. Дело здесь обстоит не так, будто некие нехорошие власти умышленно лишают людей якобы естественных и общепризнанных свобод, а так, что общество в самих его основах не нуждается в такого рода свободах и даже враждебно по отношению к ним. Они суть чужеродные явления в нем. И борьба с такого рода явлениями здесь ведётся, прежде всего, на уровне первичных коллективов». «Индивид в коммунистическом обществе с рождения живет в сфере действия мощнейшей системы воздействия, которая успешно (за редким исключением) творит из него «нового человека», удовлетворяющего принципам этого общества. И надо признать, что это свое гнусное дело общество делает хорошо… Общество здесь выпускает в массовых масштабах превосходно сделанные существа, лишённые каких бы то ни было социально-нравственных устоев и готовые на любую мерзость, какая от них потребуется, смотря по обстоятельствам. С точки зрения человеческого материала, коммунистическое общество характеризуется тем, что в нём невозможны в массовом исполнении индивиды, обозначаемые термином «личность».