«Зиновьев и Щедровицкий: чему нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?» 12 Сегодня — двенадцатый комментарий из новой серии, которую я решил посвятить сопоставлению «социологических» концепций и способов социо-культурного самоопределения Александра Зиновьева и Георгия Щедровицкого. Обсуждение, как всегда, идёт вяло. Зато один из читателей ухватился за мою фразу о том, что я [Петр Щедровицкий] «также имел возможность присутствовать при бесконечных разговорах и дискуссиях, которые шли в разные годы между участниками так называемого Московского логического (позже методологического) кружка». Якобы эта фраза свидетельствует, что автор сошёл с ума. Ведь «всем известно», что Московский логический кружок прекратил своё существование в 1958 году, а Пётр в этот момент ещё не родился… В другой ситуации я бы, конечно, оставил это замечание без ответа. Но ход моего рассуждения заставляет меня относиться к нему предельно серьезно. Прежде всего потому, что в подобных замечаниях «проговаривается» коллективное бессознательное. Поэтому сегодня нам придётся отклониться от основной линии рассуждения и дать несколько дополнительных комментариев. Во-первых, как бы это не показалось вам странным, придётся ещё раз подчеркнуть, что Зиновьев, Щедровицкий-старший и я — это три разных человека. Как в известном анекдоте: а Маркс и Энгельс — это не муж и жена…. Вы удивлены? Однако, огромное число читателей пишет мне после публикации прямых цитат из работ Зиновьева со всем необходимыми кавычками и ссылками: «спасибо Вам, Вы открыли нам глаза». Приходится ещё раз напоминать, что это цитата из давно опубликованных текстов. Другие, прочитав фрагмент воспоминаний Щедровицкого-старшего начинают спорить со мной, как будто бы это я автор этих воспоминаний. Типа: всё было не так. Третьи требуют от меня пояснить тот или иной тезис Зиновьева. А на мои намёки, что это надо было спрашивать у самого Александра Александровича при жизни, а он уже умер, возмущаются и упрекают меня в безответственности. Итак: я цитирую как Зиновьева, так и своего отца. Я также пишу часть текста от первого лица. Когда я цитирую «великих», это не значит (!), что я с ними полностью согласен. Например, мой отец в своих воспоминаниях пытается объяснить свои содержательные расхождения с Зиновьевым обстоятельствами «классового» или «стратового» происхождения. Якобы, у Зиновьева не было его семейной истории, и он вынужден был в реальной ситуации самоопределяться прежде всего и в основном в прагматической рамке. Я понимаю, о чём пишет Георгий Петрович. Я понимаю, что он, вероятно, имел основания для подобной интерпретации своих отличий от Зиновьева. Но это не значит, что я согласен с этой версией. Достаточно прочитать «Исповедь отщепенца» (текст, написанный Зиновьевым, по его собственным словам в 1988 году), чтобы понять, что Георгий Петрович либо существенно ошибался в этих оценках мотивов и причин «социально-практических» установок своего старшего товарища, либо, что более вероятно, в большей степени был сфокусирован на рефлексии оснований своего собственного самоопределения. В отличие от Зиновьева и Щедровицкого-старшего, у меня есть возможность сравнивать друг с другом их тексты и одновременно рефлектировать перипетии их социо-культурного самоопределения в более широком историческом контексте. Во-вторых, хотите вы или нет, но самим фактом своего рождения я оказался с очень раннего возраста вовлечён в общение и коммуникацию с большинством участников логического и методологического кружка. Все те люди, фамилии которых сегодня одними произносятся с придыханием, а другими – с ненавистью, были обыденными участниками групповых встреч и обсуждений, свидетелем которых я постоянно оказывался в своём детстве.