В разные годы я был лично «знаком» с Николаем Федоровичем Добрыниным, Блюмой Вульфовной Зейгарник, Петром Яковлевичем Гальпериным, Алексеем Николаевичем Леонтьевым, Даниилом Борисовичем Элькониным, Александром Аркадьевичем Галичем, Александром Александровичем Зиновьевым, Александром Моисеевичем Пятигорским, Борисом Андреевичем Грушиным, Мерабом Константиновичем Мамардашвили, Василием Васильевичем Давыдовым, Владимиром Петровичем Зинченко, Никитой Глебовичем Алексеевым и многими другими представителями отечественной философской и гуманитарной мысли. Здесь стоит отдельно прояснить смысл понятия «знакомства». Попробуем сделать это на примере Александра Зиновьева. В детстве я несколько раз видел его — как у себя дома в Могильцевском переулке, так и в других «разговорных» ситуациях. Иногда такие разговоры проходили в кафе «Прага» — на углу бульварного кольца и старого Арбата — или на Гоголевском бульваре, по пути от «Праги» до здания «Желтого дома», института философии. Я, естественно, не принимал участия в этих разговорах; здесь наш читатель прав. Но один из них я помню очень хорошо. Была весна 1965 или 1966 года. Более часа я был вынужденным свидетелем разговора об «объекте» и «предмете», в котором участвовало несколько человек, в том числе Зиновьев. Речь, как я сейчас понимаю, шла о подготовке каких-то статей — скорее всего в четвёртый том Философской энциклопедии. От Александра Зиновьева в тот период (а мне, как вы понимаете, было 7–8 лет) у меня осталось одно впечатление: я никогда не мог понять, говорит ли он всерьёз, или шутит. В дальнейшем мы разговаривали с ним ещё как минимум дважды: один раз незадолго до его высылки из страны летом 1978 года и второй раз — в день празднования его 80-летия в Москве. В-третьих, «миф» о существовании Московского логического кружка придумал мой отец. Это произошло уже в начале 60-х годов. В этот период, в связи с появлением новых участников его кружка, ГП нужно было «состарить» собственную исследовательскую программу, включить её в более широкий исторический и социо-культурный контекст. Именно в этот период он начинает повсеместно связывать свою программу с серией логических и логико-методологических дискуссий на философском факультете МГУ, которые происходили в начале 50-х годов. Ни сам Зиновьев, ни Грушин, ни Мамардашвили до момента написания Георгием Петровичем этой конструктивной истории (и даже после её написания) не спешили объявить себя членами какого-то «кружка». Сам ГП иногда рассказывал об этом периоде следующим образом: «Мы часто фланировали по улице Горького и по прилегающим к Пушкинской площади бульварам. Это всегда была компания в пять, шесть или восемь человек (например: Карл Кантор, Борис Шрагин, Александр Субботин, Борис Грушин, Эвальд Ильенков, Александр Зиновьев, Василий Давыдов, я – вот одна из таких комбинаций), которая могла, скажем, собраться в два часа дня и до вечера двигаться по московским улицам, где-то оседать: либо в пивном баре номер один на улице Горького, либо в пивном баре в Столешниковом переулке, или доходить до Кировской… И вот именно здесь, в этом постоянном движении, оттачивались оппозиции, мысли. Мы часто приходили домой к Эвальду Ильенкову (он жил на углу проезда Художественного театра, прямо напротив Центрального телеграфа, на улице Горького, во дворе). Он ставил нам немецкие пластинки, которые ему привозили. Это были Рихард Штраус, Вагнер, которого Эвальд Васильевич очень любил. Мы слушали их, всё время что-то обсуждая и споря, но всегда очень дружески».