Поэтому Зиновьев ещё больше ненавидел будущее, альтернативы которому он не видел. И для него всё практически концентрировалось на вопросе: как же сумеет в таком мире прожить он? Наверное, к сказанному нужно добавить ещё одно. Я действительно принадлежал к классу, нельзя сказать богатых, но социально обеспеченных. В каком-то смысле, если понимать правящую часть предельно широко, я принадлежал к власть имущим. Я имел отдельную комнату, я имел родителей, которые могли меня прокормить при любых условиях. Я мог работать, мог только делать вид, что я работаю. Я мог учиться столько, сколько я хотел. Я не нуждался практически в деньгах, поскольку потребности мои были минимальны. У меня были штаны, у меня были ботинки, и часто они не были рваными, или, иначе говоря, даже если они вдруг оказывались рваными, ну так неделю или две я ходил в рваных ботинках, а потом мне покупали другие. Я был москвичом с момента рождения, я практически ни в чём не нуждался. У меня не было потребности что-либо добывать. Этим я очень сильно отличался… от всех остальных членов кружка: и от Грушина, и от Мамардашвили, а тем более от Зиновьева. Они все испытывали нужду. Им нужно было добыть квартиру в Москве. Зиновьев сначала один, потом вместе с семьей постоянно мыкался из одной квартиры в другую и практически не имел пристанища. Грушин всё свое детство спал на тюфяке под столом вместе со своим братом, поскольку у них просто не было постели на двоих здоровых парней. Мераб точно так же должен был как-то закрепиться в Москве. Им всем, для того чтобы существовать, надо было сначала самим создать условия для своего существования. Мне этого было не нужно. У меня было всё для того, чтобы я мог вести ту жизнь, которую я выбрал. Мне очень легко было быть бескорыстным, поскольку я на самом деле не нуждался ни в чем жизненно необходимом, а они все нуждались в этом и поэтому не могли быть столь же бескорыстными. Как бы ни декларировалась свобода, независимость, вольнодумство, всегда фоном стояли вопросы: а где я буду работать? Смогу ли я остаться в Москве? Куда, собственно говоря, я пойду после университета? И что произойдёт, если вдруг мне придётся два или три месяца не работать? На что я буду жить? У меня таких проблем не было никогда. И поэтому, размышляя сейчас и по поводу всей нашей истории, и по поводу мотивов, которые заставляют Зиновьева писать так, как он пишет, я для себя – может быть, неправильно – объясняю это его отношение, эту его позицию тем, что он всегда вынужден был быть «корыстным» в том узком смысле этого слова, которое я ввёл. Я говорю не просто о личностных характеристиках. Я говорю о том социально-стратовом положении, которое должно было отражаться на личностных характеристиках. Я могу это ещё раз коротко резюмировать так, в таких коротких положениях: у меня было социально-стратовое прошлое – у Зиновьева такого социально-стратового прошлого не было; у меня было совершенно ясное будущее, и оно мне представлялось оптимистичным – у Зиновьева не было исторического будущего, поскольку он не считал себя ни членом страты, ни членом класса, ни членом сообщества интеллигентов. Он был один. Вот он – Зиновьев, который чудом уцелел, который ещё должен пробиваться, и все его существование, его мысли, то, что он сделает, напишет, целиком зависит от того, сумеет ли он, успеет ли он пробиться или нет, или его удавят раньше. У меня было не так... Ну, конечно же, мне надо было не погибнуть. Но это от меня практически не зависело. Я соблюдал правила осторожности там, где это было можно, и это было единственное, что я мог сделать, а всё остальное было дело случая. И поэтому я мог быть фаталистом и вообще не обращать на это внимание, в принципе. Надо было просто соблюдать правила безопасности по принципу "бережёного Бог бережёт" и больше, так сказать, этим не заниматься.