И безусловно, в общении с ним за эти пять лет, с 1952 по 1957 год, и в общении с двумя другими членами нашего исходного кружка (Борисом Грушиным и Мерабом Мамардашвили) я действительно сформировался на всю дальнейшую жизнь именно таким, каков я есть. Больше того, я думаю сейчас, что мне удалось попасть в лучшую компанию, какая только была возможна тогда на философском факультете и вообще, может быть, в МГУ и в Москве. Потому что вся последующая история в общем-то обнаружила, что более сильных и значительных людей в то время, по-видимому, не было, во всяком случае никто не смог проявиться более рельефно и значимо. Я и сейчас, когда перечисляю людей, вышедших с философского факультета и вообще из МГУ в те годы и на протяжении, скажем, двадцатилетия 50-60-х годов, может быть, первой половины 70-х, не нахожу других имён, которые, на мой взгляд, были бы столь же значимыми для развития всего цикла гуманитарных, социальных, философских наук в нашей стране». «Потому я и сейчас считаю, что мне повезло: это была компания людей, которая, может быть, наилучшим образом могла оформить всё то, что во мне тогда зарождалось. Я фактически нашёл наиболее благоприятную среду для своего развития как человека, как личности – развития того, что во мне тогда уже было. Это не значит, что между нами не было различий. У каждого из нас было своё особое прошлое, у нас были свои устремления и тенденции – у всех разные, как показала дальнейшая жизнь. Но при всём том наш кружок из четырех человек был тогда самое лучшее, что могло быть – из всех мыслимых условий и сред существования». Как я уже отмечал в одном из предшествующих комментариев, обсуждения затрагивали не только и даже не столько вопросы логики. Одной из ключевых тем была общая социокультурная и социально-политическая ситуация конца 1952 года. «Это был очень сложный период в истории нашей страны. XIX съезд, потеря Сталиным в какой-то мере ведущей роли в партии, вынужденный уход с поста генерального секретаря, конфликт со старыми лидерами партии, попытка подобрать новое руководящее ядро – всё это происходило на наших глазах, поскольку многие из тех, кого подбирали в новый состав высшего руководства, работали на философском факультете или были как-то связаны с ним. И хотя слухи тогда носили более узкий, более локальный характер, чем сейчас, и труднее распространялись, в общем, все мы хорошо знали, что происходят какие-то очень сложные события. Мы умели читать газеты и умели читать между строк. Нам обоим, как тогда казалось, было совершенно ясно, что представляет собой подлинный «социализм». Причём мы оба считали, что «социализм» необорим и что это – система, которая будет существовать ну если не многие столетия, то во всяком случае многие и многие десятилетия. Для меня основные структурные принципы социализма буквально впрямую накладывались на социальные, культурные, политические структуры средневековья. И это тоже составляло очень важное основание единства нашего мировосприятия. Выяснилось, что мы совершенно одинаково с ним трактовали буржуазную эпоху – как эпоху переходную между устойчивыми социально-политическими и социально-культурными структурами средневековья и вот того будущего времени, которое надвигалось. Тогда же выяснилось, что мы одинаково понимаем отношение между социализмом и традицией русского народа. Мы оба считали, что социализм, сложившийся в России, носит, по сути дела, национально-русский характер, как ничто более соответствует культурным традициям и духу русского народа и, короче говоря, есть то самое, что ему нужно при его уровне самоорганизации и культурного развития. И мы оба знали, что миллионы людей находятся в условиях подневольного труда или просто в концлагерях. И всё это очень органично замыкалось общим пониманием принципа диктатуры, её социально-организационных структур и т.д. Это был первый случай, когда какой-то другой человек понимал, видел, знал все то, что понимал, видел, знал я. Так мне тогда казалось. Правда, при этом было и одно очень существенное различие». Продолжение следует.