«Зиновьев и Щедровицкий: чему нас может научить опыт самоопределения двух отечественных философов второй половины ХХ века?» 9. Вторая встреча между Георгием Щедровицким и Александром Зиновьевым состоялась осенью 1952 года и продолжалась около часа. «Зиновьев рисовал и вёл дискуссию — рассказывал Георгий Петрович Щедровицкий, — в первую очередь со Смирновым. Был такой аспирант на философском факультете, может быть, на год старше Зиновьева, может быть, его однокурсник. У них были практически одинаковые темы: логика "Капитала", диалектика в "Капитале", метод восхождения от абстрактного к конкретному в "Капитале". Это в то время были излюбленные темы студентов и аспирантов философского факультета, особенно тех, кто пытался заниматься философией более серьезно, чем было вообще принято на факультете. На эти темы выходили все, кто искал какую-то реальную область обсуждения – вне прямого давления идеологии. И Зиновьев уже с середины четвертого курса, а может быть и несколько раньше, занимался логикой "Капитала" и считался (он был тогда аспирантом второго года обучения) одним из крупнейших специалистов по этой части на факультете». Здесь стоит сделать небольшое отступление. Дело в том, что и кандидатская диссертация Александра Александровича Зиновьев (род. в 1922, защитил диссертацию в 1954) и кандидатская диссертация Эвальда Васильевича Ильенкова (род. в 1924 году, защитил диссертацию в 1953 году) были посвящены методу восхождения от абстрактного к конкретному и диалектике абстрактного и конкретного. Но фактически в этих работах обосновывалась необходимость разработки новых методов философского мышления и новых направлений философии. «Эта встреча, — продолжает Георгий Петрович, — сыграла огромную роль в моей жизни и во всём дальнейшем развитии. Прежде всего потому… что к этому времени я, хотя и встроился в факультетскую жизнь, но, может быть острее, чем раньше, ощущал свое полнейшее одиночество. Я ни с кем не мог обсуждать то, что занимало тогда мой ум, я не мог вообще делиться ни с кем впечатлениями о том мире, в котором мы живем, так сказать, своими открытиями, прозрениями, своими представлениями. Я даже не мог обсуждать какие-то мелкие повседневные события факультетской жизни, потому что это всегда приводило к странным последствиям и вообще ставило меня всегда на грань существования на факультете. Зиновьев был тем первым человеком, который понимал всё или почти всё из того, что я говорил. Более того, наши мировоззрения и наши виденья, как тогда мне казалось, были чуть ли не тождественными. Это был первый человек, с которым я рискнул разговаривать открыто обо всём, что меня волновало, может быть, даже о самом сокровенном, по одной простой причине: он, в отличие от других, понимал всё. И в какие бы тонкие вещи я не вдавался, какие бы оттенки мысли не начинал обсуждать, он моментально подхватывал это и мог дополнить, добавить, развить. И то же самое происходило с тем, что говорил мне он. Таким образом, в нём я впервые нашел то, что и в литературе, и в обиходе называется "родственной душой". Я нашёл в нем родственную душу – и одно это уже было большим счастьем. И тут нет разницы между тем, нашёл я на самом деле или думал, что нашёл.