Надо сказать, что я тогда ходил в длинной такой финской шапке (это, наверное, очень подчеркивало некоторые характерные линии моего лица) и был гораздо шире в плечах, поскольку бегал на лыжах и поддерживал себя в форме, а кроме того, я носил перешитое из отцовской шинели широкое серое пальто, обуженное в талии и с подкладными плечами (а тогда еще носили подкладные плечи) – вообще вид у меня был, наверное, весьма характерный. И он это все схватил очень чётко. А я случайно зашел в помещение комитета, где стоял стол Зиновьева, увидел эту карикатуру на себя, дико разозлился и сказал, что этого дела так не оставлю, поскольку говорил-то я прямо противоположное и есть протокол. Сказал, что подам в суд и на него, на Зиновьева, и на остальных... Мы все посмеялись очень весело, и Зиновьев отправился выяснять, как же было на самом деле, и советоваться с секретарем партбюро факультета, а им в то время стал Войшвилло. Войшвилло навел справки и сказал, что уж таких подтасовок и такого безобразия газета "За ленинский стиль" допустить не может. И было приказано карикатуру на меня не помещать. Так состоялась наша первая встреча с Александром Зиновьевым. Надо сказать, что сама по себе она ничем примечательна не была… Это была наша первая беседа. Мы говорили о разном – о Гегеле, о Марксе... Я для себя отметил, что это достаточно умный человек, нетривиального мышления. И с этим мы расстались. Он закончил свою работу, а я избежал опасности очередного "протаскивания" в стенгазете… Мы посмеялись и разошлись, но [этот разговор] послужил тем узелком, или завязкой, который через полтора месяца связал нас надолго, а в каком-то смысле навсегда – для меня, во всяком случае… Настоящая встреча, после которой на пять лет установилась наша дружба… произошла осенью 1952 года, где-то в середине или в конце октября. Мы снова встретились в комнате комсомольского бюро, где он, как обычно, рисовал карикатуры. Вокруг стола, где лежал лист ватмана, стояли несколько человек и горячо обсуждали проблемы логики "Капитала"». Продолжение следует.