Эллиниcтика, страница 11, все посты канала

Эллиниcтика

Чем так плох Лосев я предоставлю сказать... самому автору «Тетрадей». Максим писал в своё время, что А.Ф. «маскировал личные воззрения под историко-философские исследования»; он «излагает свое видение, свое мнение», а вовсе не «разбирается с чужими, стараясь делать это максимально объективно»; более того, он он выдаёт первое за второе, «совершает подмену». Максим совершенно прав, Лосев выдавал собственную теософию, смесь неоплатонизма с христианством, за античную мифологию. Это означает, что на Лосева опираться никак нельзя. Так зачем, спрашивается, это делает оппонент? Непонятно. Впрочем, проблема Лосева и в ином. Как пишет выдающийся этнограф Владимир Кабо (1995), в СССР «история первобытного общества ... делилась ... на две обязательные, универсальные стадии — матриархат и патриархат. Матриархату предшествовала эпоха „первобытного стада“ и группового брака. Эта схема ... как неприкосновенная догма благополучно дожила до 1960-х годов, а в несколько улучшенном, модернизированном виде ... сохранялась до самого недавнего времени ... советская этнография разрабатывала проблемы, поставленные еще наукой прошлого века». Выходит, оппонент действительно, как я и говорил, начитался советских газет, вкусил её застарелой идеологии, хотя мне казалось, что он отнюдь не любитель Совдепии. Что же до Гимбутас, то это-то и есть автор концепции «Великой Матери» в современном виде, и без критики её никуда. Выдающийся археолог Кит Веслер (2012) пишет, что «если упрощать ... то она видела ранненеолитическое общество равноправным, матрилокальным, матрилинейным и сосредоточенным на почитании Матери-Земли, что доказывала находками женских изображений … Мало кто из археологов поддерживает её концепцию, по целому ряду причин. Они стоят на том, что концепция Матери-Земли есть допущение, а не теория, и совершенно точно не доказанный тезис. Критики указывают, что Гимбутас смешивает современный миф, феминистическую идеологию и психологические теории, не поддержанные клиническими исследованиями, чтобы спроецировать архетип Великой Матери на прошлые сообщества». Далее он упоминает раскопки, которые проводила сама Гамбитас: «трудно найти там то, что не было бы подвергнуто разгромной критике». Проблема концепции в её мегаломании. Она пытается на основании весьма скромных данных прийти к выводам, которые, быть может, и верны для крайне локального места, откуда происходят, но всё губит попытка обобщения, стремление найти во что бы то ни стало универсальное правило для объяснения вообще всего. Таковы же марксистские формации; недаром Энгельсу так полюбился бахофёновский матриархат. Концепция эта вообще их напоминает, это такое же прокрустово ложе, дитя своей эпохи; викторианцы обожали сочинять концепции, под которые уже потом подгоняли факты, или даже не делали и этого. Как пишет специалист по первобытному обществу Андрей Туторский (2015), свой тезис Бахофен доказывал «исключительно умозрительно, основываясь не на эмпирических данных, а на собственном логическом построении». Последним оплотом викторианщины была Совдепия; Туторский отмечает, что «не случайно последними от концепции матриархата в мировой науке отказались именно советские ученые: если научный мейнстрим перестал заниматься проблемой матриархата примерно в 1920-е годы, когда начавшиеся серьезные полевые исследования не дали никаких признаков его существования ни в настоящем, ни в прошлом разных народов мира, то в Советском Союзе от этой идеи отказались только в 1980-е годы». Впрочем, г-н Велецкий вроде и не спорит, что матриархата как политического образования не было, но говорит как будто только о религии; вот только это тесно связанные понятия, мало кто из тех, кто рассуждает о первобытной матриархальной религии, не считает, что таковым же было и тогдашнее общество. Лосев и Гимбутас по крайней мере мыслили именно таким образом. Если г-н Велецкий иного мнения, то он спорит с ними, а его мнение не основывается вообще ни на чём, даже на устаревших и/или ангажированных авторах; если он с ними согласен, то его враг — вся актуальная наука. Не повезло ему, да?

Эллиниcтика

Максиму также интересно, почему Афина или Артемида не родили, раз могли… Ну уж точно не потому, что, как думает автор, их лишил плодовитости «патриархат»; ведь не лишил же он оной Геру, Афродиту, Деметру и прочих. Да, кстати: в изначальной версии мифа об Афродите она родилась от Урана без участия женщины, это вариант древний и куда более сойдёт за «матриархальный», тогда как у вполне патриархального Гомера Афродита рождается от Зевса и Дионы; то есть Зевс не только не отнял, но ещё и наделил богиню плодовитостью, что прямо противоположно предположениям Максима. Вообще сам его вопрос странный, ведь не все делают что-то только потому, что могут… Афина именно не хотела замуж и рожать детей — она была, говоря современным языком, пацанкой. Многие выбирают такой путь и сейчас, и это не только не считают происками патриархата, но и наоборот, победой феминизма. В случае же Артемиды её страсть ещё как можно было возжечь, но обычно то всё-таки были не мужчины, хотя Аполлон как-то насилу удержал её от союза с охотником Орионом, что могло повредить её имиджу вечной девицы. В общем, вывод г-на Велецкого опять надуман. На моё замечание, что «культ девственности свойственен не патриархату, а азиатским деспотиям и христианству» он ответил, что-де последние тоже патриархальные общества. Это всё равно, что я бы сказал, что руки имеются не у животных, а у людей и обезьян, а мне бы ответили, что они же тоже ведь животные… Действительно, все, кто имеет руки — животные, но не все животные имеют руки, то же и здесь — все общества, что почитают девственность — сообщества патриархальные, но не все патриархальные сообщества почитают девственность. Как-то грустно, что пришлось объяснять этот простейший силлогизм... Итак, я показал, что лишь НЕКОТОРЫЕ, а не ВСЕ патриархальные общества чтят девственности, ибо греки, которые действительно были патриархальны, её не чтили. Автор бездумно повторяет, что «девственность ценится везде, где существует моногамный брак и передача имени и имущества по отцовской линии». Это не так — в Греции, повторюсь опять, не было представления о девственности в нашем понимании, слово παρθένος означало совсем другое, и только в поздний эллинизм приобрело нынешнее значение. Это подробно исследовано, например, авторитетнейшей Джулией Сиссой (1990). Вообще, надо сказать, складывается ощущение, что автору не очень интересно «а как на самом деле было». Если это не так, то прошу прощения; но почему тогда он проигнорировал замечание про то, что греки не знали девственности, просто проигнорировал, и снова назвал Афину с Артемидой девственницами? Быть может, ему интереснее создавать громкие концепции (в конце концов, он философ, а не учёный), а с фактами он обращается по принципу, заявленным Гегелем? Надеюсь, что ошибаюсь. Но прошу всё-таки поведением продемонстрировать, что это правда ошибка, то есть хоть отчасти, а услышать меня на этот раз. Не согласиться во всём (это было бы малоинтересно) — а именно услышать. Итак, что мы имеем? От концепции автора не осталось и камня на камне, хотя он, подозреваю, будет иного мнения. В чём проблема оппонента? Он не академичен, и построения основывает на весьма шатком фундаменте, который не просто осыпается под ним — его вообще нет, его давно разобрали, чтобы построить новое здание. Но в руках у оппонента старые чертежи, древний план города. Города, который давно уже не стоит, он в другом месте и выглядит иначе. Но г-н Велецкий не смотрит на улицу, он идёт «по приборам», и готовится уже заселиться в выстроенный им воздушный замок… В таких жилищах, однако, говорят, очень прохладно по ночам. Возмущение же автора, узнавшего, что концепция «матриархальной Великой Матери», оказывается, давно низвергнута, вызывает на ум иную ассоциацию. Г-н Велецкий напоминает тут жителя Совдепии, или, лучше, КНДР, узнавшего, что все, оказывается, живут совсем по-другому, нежели он. Сможет ли он принять новую реальность, и познать открывшийся мир, избежав происков политруков Лосева и Гимбутас? Или постарается забыть открывшиеся реалии, как «буржуазную пропаганду»?

Эллиниcтика

В актуальной науке, однако, идеи Иоганна Бахофена о том, что древнейшая религия была «матриархальной», и в центре её пребывала «Великая Матерь», давным-давно капитально опровергнуты и целиком отвергнуты. Ныне доказано, что обществ, в котором бы правили или доминировали женщины, не существовало, нет ни единого примера подобного. «Великой Матерью» же когда-то обзывали любое найденное на раскопках изображение женщины; сейчас прочно установлено, что то чаще всего были и не богини вовсе. Трудно найти в Греции культы Геи-Земли, а имевшиеся вовсе не архаичны, напротив, весьма позднего происхождения, ничем не напоминают древнюю, истинную религию. Итак, в наши дни теория разделяется только теми, кто наелся советских историософских построений, а также последователями движения Нью-эйдж и некоторыми феминистсками. Далее философ возвращается к собственно религии греков и рассуждает о девственности Афины и Артемиды; он воображает, что оная присуща им потому, что эта патриархальная религия лишила женщин права на созидание, творение, рождение, оставив его одним мужчинам... Подробнее о «девственности» греков я напишу позднее, сейчас скажу лишь, что в академических кругах давно пришли к выводу, что греческая παρθενια («партения») не имела никакого отношения к физической девственности. Παρθένος («партенос») вовсе не бесплодна, как думает г-н Велецкий, она вполне запросто могла родить, оставшись при этом παρθένος, и ребёнок её назывался παρθένῐος. Культ физической девственности присущ вовсе не «патриархальным обществам», как думает философ, но азиатским деспотиям, а также связанным восточным религиям, в частности — христианству. Автор «Тетрадей», однако, убеждён, что и греки верили во что-то подобное, и вообще всячески доказывает тезис, будто народная греческая религия слабо отличалась от пришедшего позже христианства, и что будто бы никакой подлинной замены не случилось (всё это лично мне очень напоминает то, как кое-кто всячески пытается доказать органичность большевизма для русского мировоззрения). Той самой «народной религией» он предсказуемо считает т.н. орфизм, религию, в центре которой находятся и вправду во многом сходные с христианством явления, такие, как первородный грех, искупление, аскетизм, таинства и т.д. Однако никаким народным орфизм отнюдь не был, но являлся, напротив, немногочисленной маргинальной сектой. Он отнюдь не древний, и появляется только в кон. VI или нач. V в. (а может, и ещё позднее), и вовсе не на него была реакцией «олимпийская религия», а он сам был таковой на всё более усиливающуся среди греков религиозную индифферентность. А самое главное, что отнюдь не простонародье баловалось орфизмом, а как раз высокая аристократия, например, как верно отмечает и автор, Эмпедокл, Платон и т.д. Итак, автор ошибается, считая, что описал «мировоззрение большинства людей». Ни в какой грех, искупление и т.д. греки в массе не верили. То же касается и всяких там «мистерий», таких, как Элевсинские: мягко говоря странно считать народной религией движения, которые по самой природе своей нарочито антипопулярны, и пускают в свои ряды только немногих избранных. Ну так в кого же верили простолюдины? Да во всё тех же богов-олимпийцев, разумеется. Например, в Аполлона, которому, по мнению г-на Велецкого, якобы «крестьянин не поклоняется», поскольку, как он думает, ему будет ближе божество, которое связано с урожаем... Автор «Тетрадей» попросту не в курсе, что Аполлон и был основным богом, связанным с земледелием. ВНЕЗАПНО. Отмечу здесь, что изучать народные религии надо не по сочинениям маргиналов и отщепенцев, а так, как это делают в академической среде — например, посмотрев, какими были народные городские праздники; вот уже где народнее некуда. С Аполлоном были связаны Пианопсии, Гиакинфии, Карнеи и Таргелии, все земледельческие. Одним из эпитетов бога был Сминфей, или Мышиный, поскольку бога полагали защитником полей от этих зверей, другим — Эписидиос, т.е. спаситель от болезни хлеба. Список можно продолжать, но суть в том, что бога этого крестьяне не просто почитали — это был один из главнейших их богов. Так-то.

Велецкие тетради

Народная греческая религиозность (3) (окончание) Первородный грех и воскресение Спасителя Разумеется, в философии и литературе женский тип религиозности представлен куда скромнее. Тем не менее, орфические мотивы сильны даже у Гесиода (второго по значимости греческого поэта). Пифагорейство же – плод интеллектуальной рецепции этой религии, но закрытость этой секты мешала вывести ее теологию на широкое обозрение. Орфико-пифагорейская теология нашла свое отражение в творчестве Платона (особенно в «Федоне» и «Федре»), а также в позднем неоплатонизме. Из досократиков особенно выделяется своим дуализмом учение Эмпедокла. Главный миф народной религии – съедение олимпийца Диониса хтоническими титанами. Зевс испепелил своих прожорливых врагов и из их копоти слепил человека. Таким образом, в нас есть два начала: титаническое и божественное. Но это ладно – всем очевидно, что телесное и разумное действительно порождает большинство наших внутренних конфликтов. Дело в другом: в народной религии из положения о двойственной…

Telegram

Эллиниcтика

Читатели тут напомнили, что прошло уже более года с момента, как состоялись дебаты с философом, известным как Криптоплатоник. Сразу после оных мне присоветовали провести следующую баталию с другим мудрецом, автором канала под названием «Велецкие тетради». Изучив упомянутый ресурс, я, однако, не нашёл ничего, в чём не был бы согласен с ведущим его человеком, разве что в каких-то мелочах, да стилистике. В наши дни этого как-то, на мой взгляд, маловато для сражения; всё-таки в кругах, в которых мы с г-ном Велецким вращаемся, должно быть важнее не то, что в чём мы не согласны, а то, в чём мы схожи, иначе говоря, следует искать точки соприкосновения, а не разлада. Довольно расколов. Однако недавно я снова просматривал канал, и на этот раз всё-таки натолкнулся на то, с чем я не согласен в самой КРАЙНЕЙ степени. Речь идёт о весьма грубых ошибках и заблуждениях, касающихся Античности. Незамедлительно их анатомирую, и не могу иначе. Итак, ув. г-н Велецкий думает, что в Древней Греции существовало несколько вариантов религии, в частности, он выделяет некую «олимпийскую», автором которой полагает Гомера, которой противопоставляет иную, «народную». Он считает нужным опровергнуть расхожее представление о том, что-де религия греков была именно такой, какой она представляется у Гомера. Однако Гомер и не описывал никакой греческой религии, его произведения являются не религиозными текстами, но художественными произведениями; как писал специалист по ней Пол Мазон, «не было поэмы менее религиозной, чем „Илиада“». Например, у Гомера мы видим чётко выстроенную систему верований, а, как пишет д.ф.н. Александр Зайцев, «мифология никогда не бывает непротиворечивой и систематичной ... пока [она выполняет] в обществе свои первоначальные функции. Систематизация мифов начинается тогда, когда в них перестают верить». Поэтому у Гомера нас уже встречают сочинения, так сказать, по мотивам, а не собственно религиозные взгляды греков. Более того, написанное Гомером много далее от религии простых людей, чем описанное, например, у упоминаемого г-ном Велецким Данте, ибо итальянский автор, хоть и сочинил, выражаясь современным языком, фанфик, всё же относился к оригиналу со всем уважением, серьёзностью. Гомер же над богами своей религии откровенно потешается, издевается, как отмечал позитивист Бертран Рассел, они у него «трактуются с вольтеровской непочтительностью». Профессор Роберт Виппер считает «трудным допустить», «чтобы верующие люди могли забавляться» подобным, он уверен, что перед нами сочинение, которое создано для развлечения людей, далёких от религиозного трепета. Действительно, аудиторией Гомера была родовая аристократия, которая слабо чтила устои своих предков, и нимало не боялась богов; она с удовольствием слушала сказания о том, что самый могучий из них при желании может ранить самих Ареса с Афродитой. В этом смысле г-н Велецкий очень справедливо заметил, что перед нами никакая не собственно религия народа; я лишь отмечаю, что это и не секрет, отнюдь не открытие. Неверно, впрочем, считать, как г-н Велецкий, что Гомер описывает какую-то отдельную «олимпийскую религию», у него религии не наблюдается, ибо он пишет художку, и ни о какой «реакции», которой будто бы эта его религия была на народные верования, и речи быть не может. Какой же тогда была религия собственно греков, простого народа, хочется спросить? Г-н Велецкий предпринимает попытку реконструировать их верования; по его мнению, они были «хтоническими» и «матриархальными». Крито-минойцы, как он считает, поклонялись некоей Великой Матери, пока, наконец, не прибыли собственно греки, которые принесли уже свою религию, которая и заместила предшествующую. Перед нами безнадёжно устаревшие заблуждения XIX (а то и XVIII) века, которые в отечественном антиковедении, увы, задержались намного дольше положенного из-за того, что на них опирался Энгельс, и отбросить их было нельзя, ибо это означало поспорить с самим пророком марксизма... Поэтому концепции эти столь популярны у нас и поныне, ибо народ всё ещё глотает, не жуя, советских авторов, а вместе с тем и соответствующую идеологию.

Велецкие тетради

Народная греческая религиозность (2) Земля и Небо Народная религия Греции – хтоническая (не обязательно по культу, но по духу), а олимпийская религия была лишь реакцией на нее. Конкретнее, патриархальной надстройкой над матриархальной доиндоевропейской мифологией. В двух словах. Изначальная религия Балканского полуострова – это неолитическая религия Матери-Земли (минойский период). Первое вторжение индоевропейцев породило противоречивый синтез – к хтоническому культу добавились черты патриархата (крито-микенская эпоха). Вторая волна индоевропейцев (дорийцев и ионийцев) уничтожила старую цивилизацию. В результате оформились два типа религиозности. Во-первых, тот тип религиозности, который отличается доминацией земледельческих культов, пантеистической космогонией, хтонической мифологией, а его верховным божеством была олицетворенная природа, которую чаще всего именуют Великой Матерью, Матерью-Землей или Богиней-Матерью. Во-вторых, индоевропейская религиозность, которая, по мере расселения и разделения…

Telegram

Эллиниcтика

В 94 и 96 годах наши представления об уровне экономики Рима навсегда изменились. Тогда группа исследователей во главе со С. Хонгом опубликовали результаты исследования отложений в ледниках Гренландии: оказалось, что уровень выбросов меди и свинца в атмосферу во времена Рима был просто огромным, и превзойти его новоевропейцам удалось только во времена промышленной революции. Уровень подушевого ВВП Римской Италии, впрочем, догнать и перегнать оказалось ещё сложнее. Знаменитый экономист Ангус Мэддисон, занимавшийся подсчётами исторического ВВП, отправился в Элизиум в 2010 году, но его дело живёт. В 2018 году его последователи выпустили в рамках Maddison Database Project очередную таблицу, из которой следует, что соответствующего уровня Рима некоторые страны Запада достигли только к середине XIX века! Более того, если совместить данные таблицы Мэддисона и более точное исследование подушевого ВВП Римской Италии, сделанное исследователями Ло Кашио и Маланимой, античное превосходство окажется ещё более впечатляющим: например, СССР догнал Рим лишь в 1934 году! Впрочем, следует понимать, что ВВП отражает всё-таки больше темпы экономического роста и развития, нежели реальное количество, например, заводов, которые хотя и имелись у римлян, но ни в какое сравнение с теми же советскими, конечно же, идти не могли. Кроме того, подушевое ВВП тесно связано с численностью населения, и чем его меньше, тем легче достичь его астрономических величин: вот почему в наши дни всякие микроскопические страны и города-государства всегда оказываются на первых местах. Кроме того, сравнивается в случае Рима только Италия, тогда как Россия, например, берётся вся целиком, что не слишком честно, но ничего не поделаешь; впрочем, в случае, например, когда аналогично берётся для сравнения одна только Англия, результаты она показывает совсем несильно лучшие, так что кто знает, была бы тут разница. Несмотря на эту ремарку, стоит признать, что данные впечатляющие; всё это в очередной раз заставляет задуматься, сколько мы потеряли с падением блистательной Античности, угодив в пучину Тёмных веков; из этой ямы Европа затем выбиралась долгие века, потраченные совершенно напрасно, не будь их, не стоит сомневаться, наши корабли давно бороздили бы просторы Галактики.

Эллиниcтика

Цивилизации Востока на момент рождения греками науки весьма преуспели в математике, но вся она была у них целиком заточена под практические цели, и она, по словам Зайцева, «никогда не содержала доказательств, но лишь задачи и способы их решения, а египетская не имела и задач». «В вавилонских математических текстах», продолжает он, «нет никаких следов доказательства … в этом проявляется знаменательная противоположность уже первым известным нам шагам греческой математики». Даже самое поверхностное сравнение «отчетливо показывает сугубо эмпирический и вычислительный характер восточной математики», вторит ему Жмудь. Он пишет, что только у греков «впервые появляются постановка проблем в общем виде и дедуктивное доказательство — качества , позволяющие отделить математическую науку от занятий числами вообще, начинающихся с первых систем устного счета … Без учета этого отличия … историю математики … пришлось бы начинать с истории устного счета, ибо критерий, отделяющий науку от донауки, был бы утрачен … В сущности, называя греческую геометрию и восточные вычисления одним и тем же словом „математика“ , мы имеем в виду разные вещи»; «после более чем столетнего изучения египетской математики нет оснований предполагать наличие в ней чего-либо похожего на теорию или доказательство», подводит он черту под этим мнением. В своё время д.и.н. С.Я. Лурье исчерпывающе высказался на тему восточных заимствований. Он писал, что хотя «факт влияний на раннюю греческую геометрию надо признать несомненным», «существенного значения это не имело … логически отчетливая последовательная система доказательств — самостоятельная заслуг а греческого гения». Всё это ещё более верно для астрономии; так, «рассказы греков об астрономии египетских жрецов совершенно недостоверны. Никакой иной астрономии, кроме наблюдения за звездами для составления календаря, в Египте … не было … не нашлось ни одной записи астрономических наблюдений», пишет Л.Я. Вавилоняне, в свою очередь, изучали небесное движение и затмения только сугубо в астрологических целях, ибо считали, что те являются предзнаменованиями будущего. При этом даже много позднее «вавилонская астрономия … ни на шаг не продвинулась в познании истинного строения Солнечной системы. Само стремление к этому оставалось ей чуждым». (Почему только древним грекам удалось создать науку и зачем её уничтожили христиане? 4/30)

Эллиниcтика

В то же время, по Жмудю, «греческая, равно как и европейская наука, стояла совсем на другой позиции. Ее сформулировал еще Анаксагор: „Явления - облик невидимых вещей“, т. е. изучение явлений позволяет проникнуть в суть скрытых закономерностей, которым подчинена природа», и тем самым узнать, «как на самом деле». «Греческие астрономы», пишет он, «начиная с Анаксимандра, были в первую очередь озабочены созданием геометрической модели, которая бы отражала истинную структуру космоса». Греки не могли перенять науку у соседей не могло ещё и потому, что не знали и не хотели учить чужих языков, которые считали варварскими (собственно, слово «варвар» было звукоподражанием чужеземной речи). Жмудь пишет, что, «хотя греки и знали о существовании клинописи, никакого различия между ее видами они не делали, воспринимая … просто как некое „восточное письмо“». Он также отмечает, что «даже в более позднее время нам не известен ни один греческий автор, который бы знал египетский язык и письменность … нельзя обнаружить ничего египетского в тринадцати книгах Евклида, а ведь он прожил в Александрии большую часть жизни. В наше время нередко можно услышать об «открытиях» вроде того, что-де теорема Пифагора была, оказывается, известна задолго до этого грека. Это, однако, не новость. Точно также ни для кого не были секретом и положения, которые доказал Фалес: о том, что диаметр делит круг пополам, а углы в основании равнобедренного треугольника равны, на Востоке знали давным-давно. Другое дело, что только ему пришло в голову снабдить эти «общеизвестные истины» строгим обоснованием. Применение этого нового метода, называемого научным, к областям, раньше знавшими только прикладное, эмпирическое приложение, привело к тому, что, согласно А.И., «достижения греческих астрономии и космологии к концу V в. до н.э. были колоссальны и далеко превосходили всё, чего достигли другие народы древности». (Почему только древним грекам удалось создать науку и зачем её уничтожили христиане? 5/30)

Эллиниcтика

Как и прочих ранних философов, Фалеса, помимо прочего, интересовало, какое же единое начало, первовещество, или ἀρχή («архэ») лежит в основе всего сущего; таковым, в зависимости от философа, мог быть элемент, стихия, или ещё что-то подобное. Сам Фалес, согласно Диогену Л., «началом всех вещей полагал воду», утверждал, по Аристотелю и Цицерону, что «всё есть вода», Стобей пишет тоже: «всё из воды, говорит он, и в воду все разлагается». Чтобы развеять пресловутое мнение, что Фалесу будто бы и в голову не приходило желания снабдить обоснованиями свои утверждения, достаточно обратиться к первоисточникам. По Аристотелю, первый философ пришёл к своим выводам не просто так, но «вероятно … из наблюдения, что пища всех [существ] влажная, и что тепло как таковое рождается из воды и живёт за счёт неё … Вот почему он принял это воззрение, а также потому, что сперма всех [живых существ] имеет влажную природу, а начало и причина роста содержащих влагу [существ] — вода»; тут важно отметить, что греки полагали серебристые жидкости организма, в числе которых и сперма, средоточием жизненной силы; поэтому вывод этот напрямую связывал воду с этой самой силой. Стобей прибавляет также, что Фалес «заключает [об этом] … из того, что все растения влагой питаются и [от влаги] плодоносят, а лишенные [ее] засыхают … и сам огонь Солнца и звезд питается водными испарениями, равно как и сам космос». Итак, хотя логика Фалеса и не идеальна, в её наличии ему не откажешь. Более того, его предположения во многом оказались удивительно долговечны, и актуальны, с некоторой натяжкой, даже сегодня, на что указывает и всё тот же Рассел. Действительно, термоядерный синтез, происходящий в звёздах, питается как раз водородом (также гелием), из которого создал почти все прочие элементы Вселенной. Также верно и то, что все живые организмы возникли из воды. Таким образом, теории первого учёного не только имели обоснование, но и выдержали проверку длиной почти в три десятка веков. (Почему только древним грекам удалось создать науку и зачем её уничтожили христиане? 3/30)

Эллиниcтика

Порой случается так, что некоторым вдруг приходит в голову всё-таки изучить, в чём же суть этой самой философии, о которой так много раздуто шумихи. Им, очевидно, становится неловко перед самими собой, что они не могут похвастаться наличием представлений о таком древнем и уважаемом явлении, и искренне воображают, что без труда восполнят этот пробел в образовании. Явление само по себе вполне похвальное, если только не переоценивать свои силы. Это, однако, чаще всего и происходит, в основном в силу того, что, как уже не раз было отмечено, подход к изучению философии, который обычно применяется, является совершенно неудовлетворительным. Разного рода ликбезы, даже те, что даются в университетах, невероятно поверхностны, и контакт с ними приводит лишь к получению представлений по типу «этот философ думал, что всё есть вода, другой же полагал, что это скорее воздух». Не раз приходилось встречать тех, кто был искренне убеждён, что этим-то философия т.н. досократиков и исчерпывается. Но если одни реагировали на подобное лишь недоумённо пожимая плечами и с презрением отворачиваясь, вздыхая по поводу очередном неоправданно раздутом явлении, то другие, напротив, не на шутку возмущались, даже оскорблялись. Их обострённое чувство справедливости не выдерживало такого обмана, и они начинали метать громы и молнии, не в силах смириться с тем, что неужели это-то и есть та самая пафосная штука под названием философия, о которой столько отовсюду слышно. Иные этим не ограничивались, и своё разочарованием выражали ещё более бурно, делясь им с миром. Более того, они доходили до того, что начинали, основываясь на этих своих своеобразных представлениях о воззрениях первых философах, рассуждать, делать далекоидущие выводы, во всеуслышание клеймя презрением предательство Фалеса и прочих, от которых ожидали так многого, и которые, как им кажется, представляют лишь пустышки, по недоразумению и недосмотру несуразно раздутые. Но этот самый недосмотр они, конечно, готовы исправить. Самым вопиющим примером подобной попытки является, пожалуй, выпад в сторону досократиков со стороны некоего Элиезера Ш. Юдковского, известного как популяризатор «рациональности», впрочем, вовсе не в платоновском смысле этого слова, а скорее ровно противоположном. В своём magnum opus'е он позволил себе заявить устами своего героя, словам которого, по его же словам, доверять можно всегда или почти всегда, что, по его мнению, мышление первых греческих философов является ярким примером того, как думать ни в коем случае не следует. На взгляд персонажа автора, «древнегреческие философы … понятия не имели, как всё вокруг устроено, и потому просто говорили: „Всё есть вода“ или: „Всё есть огонь“, и никогда не задавали себе вопрос: „Стоп, даже если всё в самом деле — вода, то как я об этом узнал?“ И не спрашивали себя, есть ли у них свидетельства, которые позволяют считать, что эта теория предпочтительнее всех остальных». Досократики, выдавая подобные сентенции, которые, как он воображает, никак не пытались обосновать, по его мнению грешат против того, что он называет «фундаментальным вопросом рациональности», который звучит как «что я знаю и почему я думаю, что я это знаю». Похожий принцип, nullius in verba («ничего со слов»), служит девизом английского Королевского научного сообщества. (Почему только древним грекам удалось создать науку и зачем её уничтожили христиане? 1/30)

Эллиниcтика

Естественно, все эти рассуждения бесконечно далеки от реальности, а Юдковский не мог ошибиться сильнее. Ведь в действительности Фалес, как указывает д.и.н. А.И. Зайцев, как раз и стал «первым человеком на Земле, который почувствовал необходимость доказать математическое предложение и сумел сделать это», иначе говоря, впервые в истории применил на деле тот самый способ мышления, по отношению к которому «рационалист» преисполнен такого религиозного почтения. В силу этого первый философ должен бы им быть возведён на пьедестал почёта и восславлен, а не подвергнут язвительным насмешкам; однако уже описанный недостаток образованности в вопросе, понятное дело, не оставляет на это шансов. Собственно, перед нами нечто даже хуже, а именно антизнание, то есть такая информация на тему, наличие которое вредит сильнее полного отсутствия знаний. Воистину, это воплощение высказывания д.и.н. С.В. Волкова о «полуграмотности», которая, на его взгляд, «куда хуже полного невежества», поскольку «неграмотный по крайней мере сознает свою ущербность и не лезет „на равных“ спорить и тем более поучать публику. Полуграмотный разницы между собой и знающими не понимает». Нахватавшийся подобной поверхностности, указывает С.В., начинает «с апломбом рассуждать о явлениях и процессах, отравляя ноосферу скороспелыми абстрактными рассуждениями». Действительно, кажется, что было бы куда лучше, если бы Юдковский не знал по этой теме ничего — тогда бы он, быть может, постеснялся высказывать вслух своё ценнейшее мнение и смущать им публику. Естественно, вклад Фалеса в философию вовсе не исчерпывается заявлением о том, что «всё есть вода». Будь так, и выдавай Фалес только лишь краткие, имитирующие мудрость фразы, не потрудившись снабдить их какими-либо обоснованиями, никто бы не стал считать его философом или учёным. Афоризмы подобного рода, или гномы (γνώμη), умение сочинять которые многие и считают философией, греками к таковой не относились, и были прерогативой т.н. «семи мудрецов». Относился к последним, впрочем, и Фалес (причём был первым в любом из списков таких мудрецов), ибо и ему приписывают такое мудрствование, однако он далеко превзошёл их всех, ибо гномами он вовсе не ограничился. То, что предположения Фалеса вовсе не были голословными утверждениями, что бы там ни полагали разного рода «рационалисты», прекрасно понимал даже известный позитивист Бертран Рассел, автор довольно поверхностных лекций по истории философии. В них он писал, что фалесовское «положение, что все возникло из воды, следует рассматривать в качестве научной гипотезы, а отнюдь не в качестве абсурдной»; он подчёркивал, что «милетская школа по крайней мере была готова испытать свои гипотезы эмпирически». Зайцев указывает, что «у нас нет достаточных оснований сомневаться в том, что именно Фалес совершил эту революцию в человеческом мышлении». Для самих греков степень этой революционности также не была секретом; Евдем Родосский, надёжнейший из источников раннегреческой науки, именно Фалесу приписывает «первые в истории … доказательства математических положений». До Фалеса никому и в голову не приходило, как пишет д.ф.н Л.Я. Жмудь, искать подтверждение фактов, «истинность которых наглядна, а зачастую даже самоочевидна». Фалес, резюмирует Жмудь, «этой наглядностью не удовлетворился» (там же) и это стало «действительно оригинальной и революционизирующей идеей». Поэтому-то он уже древними авторами справедливо считался первым учёным и философом, а не только лишь мудрецом. (Почему только древним грекам удалось создать науку и зачем её уничтожили христиане? 2/30)

Эллиниcтика

Действительно, эта теория основывается как раз на подобном ходе мыслей. Будто бы растерявшие всякую цивилизованность новоевропейцы, пережившие крушение старого мира, ошибочно решили, что в термах древние почитали саму стихию. Убедив же себя в этом, христиане принялись заниматься карго-культом, подражая древним. Именно поэтому, считает данная мысль, их базилики снаружи, а соборы внутри так напоминают античные купальни. Возможно, именно поэтому новоевропейцы использовали для колонн храма в немецком Бад-Мюнстерайфеле содержимое римского подземного акведука, называемого Айфельским. Конечно, отложения, которые там скопились, обладали высокой прочностью, но, быть может, дело было ещё и в некоторой их сакральности. Это рассуждение не лишено логики. Ведь уже случалось такое, что новоевропейцы совершенно забыли, для чего древние использовали некоторые сооружения. Так, они потеряли представление о том, что такое Колизей и зачем тот был нужен. Впоследствии появилась байка о том, что он будто бы использовался как место казней или же кровавого смертоубийства. То, что там мог проводиться вполне невинный (ну, почти) спорт, они не могли даже вообразить; впрочем, многим этот факт трудно принять и сейчас, особенно в отечественной среде, где до сих пор сильна советская школа, приложившая сверхусилия для очернения «рабовладельческого строя». В Средние века понятие соревновательности если не ушло из мира совсем, то явно сильно сдало в масштабах. Тогда как античное общество, как всем известно, было не просто компетитивным, но агональным, то есть невероятно заточенным на конкуренцию, на стремление превзойти друг друга, в первую и древнейшую очередь — в спорте. Ничего подобного не ведала ни одна другая мировая культура, а европейская перестала знать в Средние века. Массовый спорт снова воспрял только к XIX веку, а подлинная компететивность, пожалуй, — лишь в наши дни. При этом, конечно же, оставались разного рода турниры, соперничество рыцарей и всякое прочее. Но это было столь же мелко и ничтожно по сравнению с былым, сколь и сильно сдавший уровень водопроводов с канализацией. И столь же смутны, фрагментарны и туманны были представления людей Средних веков о том, что же было раньше, что именно они потеряли, настолько же были далеки от истины их предположения об истинной сути блистательной Античности. У них остались только догадки, которые они, естественно, примеряли по себе. Поэтому было бы совсем не удивительно, окажись, что ранние христианские храмы действительно воспроизводили бани, пытаясь вырвать у «конкурента», каким воображали бога воды, паству, культурное и религиозное пространство. Не забывали об этой войне с Афродитой и Посейдоном христиане и позднее, когда некоторые святые отцы время от времени обзывали греховным омовение, а королева Изабелла Кастильская приказывала закрывать купальни в захваченных в ходе Реконкисты у мавров. Конечно, тут можно вспомнить, что та же религия высоко ставила ритуал крещения, совершаемого с помощью всё той же воды. Но дело всё в том, что вода тогда использовалась особая, святая, и считалось, что мытьё способно смыть с человека благодать, которая на него снизошла вместе с крещением. Таким образом, христиане, предположительно, были против не самой воды, но использования её таким, с их точки зрения, кощунственным способом. Религиозная подоплёка могла стоять и за дальнейшей немытостью новоевропейцев. Ведь нечистоплотность в Средние века вовсе не была наибольшей в Европе пост-классической эпохи; она стала расти как раз в Новое время, и достигла своего пика где-то к XIX веку, когда мытьё раз в месяц стало считаться чрезмерным. Лишь относительно недавно случился переворот в плане гигиены, которая наконец-то вернулась к греко-римскому уровню, а затем и превзошла его. Таким образом была окончательно проиграна предполагаемая война, которую вели христиане с богом воды, или, точнее, мытья, терпеливой Гигеей, которая всё же дождалась своего часа.

Эллиниcтика

Вероятно, всё дело тут следующем. В период упадка, который всё более усиливался и разрастался по мере гибели, дезинтеграции римского государства, представления о водных процедурах медленно, но верно упрощались. Если греко-римская чистоплотность была легендарной, то последующие времена таким похвастаться могли уже куда в меньшей степени. Разумеется, степень немытости Средневековья не следует преувеличивать. В отечественном сегменте интернета без труда можно отыскать множество однотипных пересказов одной и той же глупости на этот счёт. Но ещё, пожалуй, и хуже будет заниматься апологетикой «навозных веков», пытаясь запоздало отмыть как их сами, так и их репутацию. Те, кто занимается тем и другим схожи разве что в полном отсутствии каких-либо исследований, стоящих за их размышлизмами. Впрочем, тема эта вообще малопопулярна у серьёзных авторов. На деле ситуация по мере распада империи объективно ухудшалась. Общество в тот момент медленно, но верно упрощало свой быт, обычаи его становились всё примитивнее, иначе говоря, оно деградировало. Не обошла беда стороной и санитацию, которая резко сдала в масштабности. Число бань катастрофически уменьшилось даже в Византии, не говоря уже о западной Европе. Безусловно, они всё ещё существовали, но стали куда менее технологичными. То же случилось и с прочими связанными сферами жизни. Канализация, в римские времена невероятно развитая, со временем засорилась даже в городах, которые были построены древними, и превратились в обычные выгребные ямы. О том, что туалет может быть со смывом, напрямую связанный с канализационной системой, новоевропейский человек массово, как это было в Риме, узнал только к XVIII-XIX веку. Хорошо, если средневековая технология позволяла строить обыкновенные нужники гравитационного типа, возводимые в замках. Часто не было и этого, а иногда не имелось простых горшков. Поверьте, вам лучше не знать, как и для чего использовали новоевропейцы занавески во дворцах; и нет, предположение о том, что они в них лишь сморкались, является недостаточно смелым. Если римляне возводили поражающие своей технологичностью акведуки, то позднее водопроводная система не могла похвастаться ничем впечатляющим, воду обычно переносили вручную. Впрочем, долгое время использовалось наследие римлян; понадобилась не одна декада, а порой и века, чтобы акведуки забились отложениями. Постепенно смысл, назначение всех этих сооружений мог быть забыт этими одичавшими людьми, наследовавшими руины мёртвой империи. Так, великий акведук Понт-дю-Гард использовался ими как мост, в нём выдолбили колеи для телег; несмотря на все надругательства, он, однако, простоял до наших дней. Папуасы, порождения Средних веков, возможно, могли лишь гадать, какое было предназначение у тех устройств, которые когда-то использовались римлянами в еобиходе. Предположение, что древние такое внимание уделяли обыкновенной гигиене, и с целью соблюдения именно её возводили столь сложные и удивительные структуры, для богобоязненных новоевропейцев, занятых умерщвлением плоти, наученных презирать мирское, было немыслимо, недопустимо. Тогда-то они и могли, возможно, вообразить, что очутились не в купальне и не в туалете, а в месте, связанном с религиозными целями, в храме, где римляне молились воде.

Эллиниcтика

Как связаны христианские храмы и римские туалеты? Казалось бы, что это вообще за вопрос такой, уж не безумец ли его сочинил? Ведь уж что-что, а места религиозного поклонения уж явно никакого отношения не могут иметь к таким, где справляется нужда и омывается тело... Или всё-таки могут? Есть мнение, что некоторая, а может, и значительная взаимосвязь между тем и другим всё-таки может присутствовать, и советует первым делом обратить внимание на определённую схожесть, к примеру, ранних церквей и терм, римских купален. Действительно, стиль некоторых первых базилик в известной степени напоминает термы, например, как те, что находились в Августоритуме. Случалось и так, что термы переделывались в храмы, причём проделывали такое даже в XVI веке, когда то, что осталось от терм Диоклетиана приспособили под базилику девы Марии ангелов и мучеников. Однако, с другой стороны, схоже и внутреннее убранство. В Средние века и позднее соборы нередко поражали воображение прихожан своей уходящим куда выше человеческого роста величием, которое поддерживали арочные своды. Удивительно, но как раз такие своды римляне зачастую строили в своих купальнях. Термы Диоклетиана, скажем, полнились арками и колоннами, подозрительно напоминающими те, что кажутся характерными именно для католических храмов. Такие арочные своды некоторыми недалёкими людьми считаются достижением технологии Средних веков, однако в действительности римляне сооружали подобное шутя, и помещали даже в таких отдалённых местах, как термы в ливийских Лебдах, а вовсе не кряхтели от натуги, строя их только в самых своих выдающихся сооружениях. Может ли всё это просто быть совпадением, или, больше, натяжкой, попыткой сочинить связь там, где её вовсе не наблюдается? Возможно ли, что тут нечто большее, чем ряд мелких сходств, или, может, даже их нет? Насколько вероятно, что купальни в частности и места совершения гигиены в принципе всё-таки как-то особо привлекали христиан?

Эллиниcтика

Естественно, никакой защиты гребень шлема предоставить не мог, и подлинным безумием, а также малограмотностью будет склонность предполагать обратное. Ведь шлемы недаром во все времена делали такими округлыми, сглаженными — всё для того, чтобы отводить удар, пускать его вскользь. Создавать же на шлеме нечто, что позволит клинку задержаться, зацепиться, и тем самым обрушить на хребет носителя шлема все ньютоны, которые противник вложил в удар, было бы крайне неразумно; никакая амортизация не скомпенсировала бы сломанную шею. По этой причине гребни крепились к шлему буквально на добром слове — все эти шпильки, крючки и петельки отделялись от малейшего тычка, что подтверждает археология. Подобным образом, к примеру, себя вели и «рога» на шлемах викингов (если они вообще были), и вообще всякое такое выступающее украшение во все времена. Впрочем, те гребни, что украшали церемониальные шлемы или же такие, которые носили командующие, не участвующие в рубке, вполне могли присоединяться и намертво. То же верно, возможно, для гребней эпохи бронзы, когда рубящие удары мечом были предположительно не очень популярны из-за хрупкости клинков. Но как вообще грекам пришла в голову носить нечто подобное? Есть ли у гребней метафизический смысл? Действительно, конский волос должен нечто олицетворять. Есть мнение, что это... красный гребешок петуха, которого греки и римляне очень уважали за его воинственность; птицу эту даже посвящали Марсу и полагали тем идеалом, к которому должен стремиться каждый воин; более того, по поведению петуха иногда делали предсказания о ходе предстоящей битвы, из-за чего Плиний даже называл петухов властителями мира. Есть мнение, что гребни нужны были для того, чтобы делать носителя визуально больше; подобной цели также служили, скажем, медвежьи шапки гренадёров наполеоновской армии. Это верно, однако, не вполне, поскольку, скажем, в спартанской или римской армии рядовые воины не носили гребней. Если гребни и имели какую-либо практическую цель, то заключалась она в том, что они служили знаками различия офицеров и прочих выдающихся лиц, к примеру спартанских царей или римских центурионов, но также, к примеру, полководцев; так, шлем Александра гребень, очевидно имел, но, поскольку македонский царь вовсе не из тыла командовал войском, а активно участвовал в сече, гребень этот весьма характерно крепился к шлему и совершенно точно не пережил бы и первого по себе попадания, благополучно отпав. В пылу боя, когда вокруг сплошная резня и рубка в облаке поднявшейся пыли, становится особенно важно издалека уметь отличать высокое начальство, чтобы действовать соответственно; именно поэтому такие гребни всегда были весьма характерны — по форме ли, расположению или раскраске. Большинство гребней, впрочем, ничем таким не отличались, и, как уже говорилось, служили только эстетической цели — ибо у древних до невероятных уровней было развито чувство прекрасного.

Эллиниcтика

Античные шлемы легко узнать по такой характерной особенности, как венчающий их пышный гребень из конского волоса, который красился в самые разные цвета, но чаще всего — в красный. Носили, впрочем, такое украшение вовсе не обязательно поголовно все воины; бывало очень по-разному в зависимости от эпохи и ситуации. Однако разного рода реконструкторы, к сожалению, чаще всего игнорируют эти тонкие нюансы и редко могут отказаться от гребня лично для себя. Впрочем, есть и те, кто вообще сомневается, что гребни были чем-то помимо художественной выдумки, ибо найденные археологами шлемы почти всегда никаких гребней не имеют; дело тут, однако, в том, что гребни попросту растерзало беспощадное время, а крепления, которые присоединяли украшение к поверхности шлема, часто малозаметны и, несмотря на характерное расположение, не убеждают скептиков. К счастью, на них сейчас мало кто обращает внимание. Но если факт самого ношения гребней установлен прочно и чётко, то причины, заставлявшие древних разгуливать с подобным необычным украшением, более туманны. Как водится, существует народное объяснение, которое столь популярно в широких кругах, что никакие факты и аргументы не способны произвести впечатление на его адептов. Суть его заключается в том, что гребни якобы амортизировали, смягчали наносимые оружием удары — конский волос, встречая клинок, будто бы принимал урон на себя. Адепты этого мнения, разумеется, занимаются типичным рационализаторством в силу того лишь, что не могут понять, как же можно делать что-то, не имея на то никакой практической, понятной лично для них цели. Этот же образ мышления заставляет таких индивидов воображать, например, что пирамиды будто бы выстроены пришельцами с некими великими, а главное, практичными целями, ибо принять то, что кто-то может прилагать такие усилия просто для того, чтобы создать великий памятник культуры и затем на него любоваться, им невероятно тяжело — не тот менталитет. Также и здесь — осознание того факта, что греки и римляне носили гребни для одной лишь красоты оказывается для таких поверхностных людей делом невероятной трудности. Тут надо в очередной раз вспомнить, что древние ещё и больше других народов уважали то, что не имеет никакой практической применимости и годится для одного только созерцания (θεωρία). Гребни, которые, хотя и были популярны уже в микенские времена, когда никакой подобной неприязни к практичности у греков ещё не было, в более поздние времена прекрасно с ней соединились.

Эллиниcтика

«Сопоставляя Грецию с дописьменными обществами и государствами Древнего Востока», пишет Зайцев, «с реконструируемым нами бытом греческих племен … мы придем ниже к выводу об огромном шаге вперед, который сделала Греция именно в развитии личных свобод, в формировании права и реальной возможности гражданина свободно выбирать образ жизни». В этой-то свободе личности и состоял тот самый секрет, что вознёс греков на вершину мира, позволив заложить основы, лежащие в основе Европы и поныне; мы говорим про «не слыханное нигде прежде расширение личных свобод во многих греческих полисах». При этом не следует их путать с возможностью участвовать в политической жизни; это как раз не имело на культурную сферу никакого влияния, как пишет Зайцев, «мы хорошо знаем, что ряд греческих городов, рассадников науки и философии, литературы и искусства, управлялся отнюдь не демократически. Так, хотя Милет управлялся во времена Фалеса и Анаксимандра тиранами … [и при этом] смог оказаться одним из первых очагов культурного переворота». И это не единственный пример; просвещённые тираны и им подобные весьма нередко напрямую стимулировали расцвет наук и искусств; в качестве примеров можно припомнить Елизавету I, Людовика XIV, императора Августа и многих других. Невозможно переоценить то влияние, которое на возникновение «греческого чуда» оказало широко распространившееся в Греции наличие огромных возможностей для к самовыражению и творчеству; «что касается личных свобод граждан», подытоживает Зайцев, «они укоренились в подавляющем большинстве греческих государств. Там же, где эти свободы отсутствовали, не имело места участие граждан в общегреческом культурном перевороте: типичным примером является в данном случае Спарта». Действительно, «ни в одном государстве античного мира гражданин не был скован такой массой запретов и предписаний, почти полностью предопределявших его жизненный путь, как в Спарте». Это был осколок Азии в самом сердце европейского мира, царство строгих норм и запретов. При этом «личная свобода, которой не знали государства Древнего Востока и которая была необходимым условием культурного переворота, была не только свободой от регламентации со стороны органов государственного управления, но и беспримерной свободой от давления возникшей еще в дописьменную эпоху и унаследованной от нее структуры общества с ее строгими, часто мелочно регулирующими все стороны жизни предписаниями. Таким образом … разрушение жестких традиционных норм поведения индивидуума, которое началось с крушением микенского мира и продолжилось в ходе полисной революции … было первым условием культурного переворота.

Эллиниcтика

Итак, подводя итоги, можно с уверенностью казать, что вовсе не кровь была тем, что определило успех древних на поприще культурного переворота, именуемого «греческим чудом», но их дух. Ничуть не изменившись этнически со времён, когда они влачили достаточно жалкое и неприметное существование, греки безмерно изменились культурно, социально, и так свершили свой цивилизационный анабасис. Чтобы случилось рождение Европы, нужно было особое отнюдь не тело, но душа. А это значит, что и в наши дни те, кого активно беспокоят болезни европейской цивилизации, должны смущаться не разного рода расовыми кровосмешениями, но тем, например, что по всему миру медленно, но верно гибнут последние остатки свободы слова. Что является весьма важным предвестником возвращения к норме — той самой, азиатского образца, являющей собой тихий покой и культурный застой. Кроме того, постепенно начинает умирать и наука, теряя те свои качества, что делают её таковой и достались нам ещё от греков. Зайцев отмечает, как «идущая от Греции традиция причинно-следственного объяснения противостоит крепнущим голосам сторонников описания или экономного описания объектов нашего знания, возрождающих догреческие и, в частности, вавилонские традиции». А именно возвращение к восточному способу исследования, не имеющему ничего общего с европейской наукой, и случилось в Средние века. «Новоевропейский расцвет культуры, начатый итальянским Ренессансом, на наших глазах близится, по-видимому, к своему концу», полагает Зайцев. Того же мнения и я. Если нынешние тенденции сохранятся, то мир неизбежно ожидает погружение в новое Средневековье.

Эллиниcтика

Что же, раз не раса, стало причиной культурных достижений древних? Почему, спрашивает Зайцев, «только в Греции возникла наука … именно в Греции был преодолен тип мышления, препятствовавший возникновению науки где бы то ни было в ином месте в эпоху не только древности, но и Средних веков, в течение еще двух тысячелетий после греческого чуда»? Нордицисты правы разве что в том, что без дорийского вторжения никакой Греции бы не было: чтобы последняя могла появиться, микенская цивилизация, которая целиком принадлежала Азии, сперва должна была умереть; убийцами же её были именно дорийцы. Микенская керамика, отличавшаяся, по Старру, «скучностью и однообразием», хорошо демонстрировала то, что мир бронзовой Греции был «слишком завязан на внешние ролевые модели, чтобы когда-либо выработать независимое мировоззрение». Только разрыв с Востоком позволил грекам перестать быть типовым азиатским государством и создать что-то совершенно другое. Но, опять же, дело тут было совсем не в изменившейся крови. Зайцев пишет, что среди причин были «следовавшие друг за другом крушение микенских государств и дорийское переселение, затем многочисленные волны колонизации, в результате которых имело место массовое переселение людей, разрушение племенных общностей и создание новых общин»; всё это привело к распаду традиционного уклада, который во все времена и не давал развиваться культуре. Именно смерть этих «сковывающих индивидуальную инициативу норм жизни в складывающихся греческих полисах было одной из важнейших предпосылок рассматриваемого нами культурного переворота. В огромном большинстве дописьменных и догосударственных обществ такого рода традиционные нормы очень жестки: они определяют еще при рождении ребенка его будущее место в обществе, в общественном разделении труда, предписывают ему характер его будущей семьи, диктуют взгляды на мир, на себе подобных и на сверхъестественные силы. Отклонение от этих норм немедленно ставит нарушителя перед угрозой утраты связей с обществом или даже прямой расправы, так что все такие отклонения возможны лишь как исключение». По Зайцеву, «всякое, так сказать, нормальное общество препятствует любому духовному творчеству, не связанному с практической целью, и тем самым тормозит развитие культуры. По этой причине расцвет культуры происходит редко, и именно поэтому его следует всякий раз объяснять временным ослаблением системы … В Греции это ослабление должно было наступить после разрушения микенской цивилизации». В микенские времена описываемые выше особенности были верны и для греков, что позволяет отнести ту цивилизацию к Азии, как мы и поступили в начале статьи. И только в греческие «Тёмные века» всё меняется. А.И. пишет, что «уже гомеровские поэмы резко отличаются от эпоса всех других народов и заключают в себе бесспорные следы того, что греческая культура к моменту их создания уже встала на путь особого развития … искусство так называемой геометрической эпохи, в отличие от микенского искусства, уже демонстрирует в зародыше специфические черты будущего греческого искусства классической эпохи». Действительно, дело оказывается именно в разрушении традиции. Зайцев указывает на прямую корреляцию: «при сопоставлении быстроты разрушения традиционного уклада со степенью участия тех или иных греческих государств в культурном перевороте мы получаем … весьма определенную картину соответствия … Афины, которые мы лучше всего знаем, Афины, в которых процесс распада традиционной идеологии шел куда медленнее, чем в Ионии и наталкивался … на … противодействие … эти самые Афины вступили на путь культурного переворота не в числе первых и при том так, что долгое время ведущая роль в их культурной жизни принадлежала приезжим». Можно без труда обнаружить, что разные греческие полисы внесли крайне неодинаковый вклад в осуществление «греческого чуда», тогда как Рим, устроенный схожим образом, ничего выдающегося на этом поприще не совершил; там «оригинальное творчество стало развиваться преимущественно в литературе и в юриспруденции, захватив гораздо более узкую сферу, чем в Греции, и идя, как правило, по стопам греков».

Эллиниcтика. Страница 11

Эллиниcтика

Эллиниcтика

Эллиниcтика

Реклама

Эллиниcтика

Эллиниcтика

Эллиниcтика

Эллиниcтика

Эллиниcтика

Эллиниcтика

Эллиниcтика

Эллиниcтика

Эллиниcтика

Эллиниcтика

Эллиниcтика

Эллиниcтика

Реклама

Эллиниcтика

Эллиниcтика

Эллиниcтика