Действительно, эта теория основывается как раз на подобном ходе мыслей. Будто бы растерявшие всякую цивилизованность новоевропейцы, пережившие крушение старого мира, ошибочно решили, что в термах древние почитали саму стихию. Убедив же себя в этом, христиане принялись заниматься карго-культом, подражая древним. Именно поэтому, считает данная мысль, их базилики снаружи, а соборы внутри так напоминают античные купальни. Возможно, именно поэтому новоевропейцы использовали для колонн храма в немецком Бад-Мюнстерайфеле содержимое римского подземного акведука, называемого Айфельским. Конечно, отложения, которые там скопились, обладали высокой прочностью, но, быть может, дело было ещё и в некоторой их сакральности. Это рассуждение не лишено логики. Ведь уже случалось такое, что новоевропейцы совершенно забыли, для чего древние использовали некоторые сооружения. Так, они потеряли представление о том, что такое Колизей и зачем тот был нужен. Впоследствии появилась байка о том, что он будто бы использовался как место казней или же кровавого смертоубийства. То, что там мог проводиться вполне невинный (ну, почти) спорт, они не могли даже вообразить; впрочем, многим этот факт трудно принять и сейчас, особенно в отечественной среде, где до сих пор сильна советская школа, приложившая сверхусилия для очернения «рабовладельческого строя». В Средние века понятие соревновательности если не ушло из мира совсем, то явно сильно сдало в масштабах. Тогда как античное общество, как всем известно, было не просто компетитивным, но агональным, то есть невероятно заточенным на конкуренцию, на стремление превзойти друг друга, в первую и древнейшую очередь — в спорте. Ничего подобного не ведала ни одна другая мировая культура, а европейская перестала знать в Средние века. Массовый спорт снова воспрял только к XIX веку, а подлинная компететивность, пожалуй, — лишь в наши дни. При этом, конечно же, оставались разного рода турниры, соперничество рыцарей и всякое прочее. Но это было столь же мелко и ничтожно по сравнению с былым, сколь и сильно сдавший уровень водопроводов с канализацией. И столь же смутны, фрагментарны и туманны были представления людей Средних веков о том, что же было раньше, что именно они потеряли, настолько же были далеки от истины их предположения об истинной сути блистательной Античности. У них остались только догадки, которые они, естественно, примеряли по себе. Поэтому было бы совсем не удивительно, окажись, что ранние христианские храмы действительно воспроизводили бани, пытаясь вырвать у «конкурента», каким воображали бога воды, паству, культурное и религиозное пространство. Не забывали об этой войне с Афродитой и Посейдоном христиане и позднее, когда некоторые святые отцы время от времени обзывали греховным омовение, а королева Изабелла Кастильская приказывала закрывать купальни в захваченных в ходе Реконкисты у мавров. Конечно, тут можно вспомнить, что та же религия высоко ставила ритуал крещения, совершаемого с помощью всё той же воды. Но дело всё в том, что вода тогда использовалась особая, святая, и считалось, что мытьё способно смыть с человека благодать, которая на него снизошла вместе с крещением. Таким образом, христиане, предположительно, были против не самой воды, но использования её таким, с их точки зрения, кощунственным способом. Религиозная подоплёка могла стоять и за дальнейшей немытостью новоевропейцев. Ведь нечистоплотность в Средние века вовсе не была наибольшей в Европе пост-классической эпохи; она стала расти как раз в Новое время, и достигла своего пика где-то к XIX веку, когда мытьё раз в месяц стало считаться чрезмерным. Лишь относительно недавно случился переворот в плане гигиены, которая наконец-то вернулась к греко-римскому уровню, а затем и превзошла его. Таким образом была окончательно проиграна предполагаемая война, которую вели христиане с богом воды, или, точнее, мытья, терпеливой Гигеей, которая всё же дождалась своего часа.