жил в трёхлитровой банке на окне. Бабушка время от времени сливала в него заварку и подсыпала сахарного песка. Гриб выглядел немного пугающе: он плавно парил в желтоватой воде, а тонкие нити, выходящие из щели между блинами, еле заметно шевелились. Раз в десять минут существо ещё и булькало небольшими пузырьками, напоминая о том, что и в нём есть частичка жизни. Егор представил, как ночью чайный гриб медленно выползает из банки, смачно плюхается на стол, его блины приоткрываются и между ними становится видно жёлтые изъеденные сахаром зубы. Как мокрая тряпка перекатывается он на пол, приближаясь к бабушкиной подушке: ему нужны её глаза. Егор встряхнул головой, отгоняя эти мысли и повернулся к окну.
Там не было ничего интересного: полоска серого неба, металлический забор да кусты смородины, которую ему предстояло собрать, будь она проклята. Егор прижался лбом к прохладному стеклу. Этот день тянулся вечность, и конца ему видно не было. Что самое обидное — и пойти-то было никуда нельзя, не только от того, что он наказан, а ещё и потому что на улице дождь. Хотя наказан, конечно же, он зря. От дыхания стекло на мгновение запотевало, но почти сразу же становилось обратно прозрачным. Если пальцем поставить точку, то на неё пар от дыхания не зайдёт. Точка, точка, снизу крестик, точки обвёл. Получилась черепушка: она то появляется, то исчезает. А вот муравей выполз из щели между рамой и стеной. Ловко бежит, оббегая павших мух: видимо, ищет чем поживиться. На тебе сахарку: мальчик переложил пару крупинок с банки на окно. Зря, зря его наказали. Папа же топил котят, а мне почему нельзя? Эх, тоска.