В горнице пахло затхлостью: знаете, такой пыльцой засохшей земли от переждавшей зиму картошки, дополненной промокшим мешком и изъеденными временем валенками. В избе, тем не менее, было чисто, а в красном углу еле заметно поблескивала лампадка. В общем полумраке было сложно разглядеть где хозяйка, и Надя робко ступила внутрь. Половицы тотчас же заскрипели и зашевелились, будто не врали ребята, а это действительно была избушка на курьих ножках.
— Ну заходи, заходи, голубушка, чай не зьим, — донёсся из глубины хриплый голос.
— Здрасьте, Никодимовна! — изо всех сил стараясь не подавать слабости в голосе, сказала Надя.
— Да здравствуй, Наденька. Ты ж внучка моя названная, преемница моя, пойди ко мне, я тебя хоть обниму.
Надя осторожно пошла вглубь комнаты и нащупала кровать, стоящую в углу. Голос, судя по всему, шёл из-под по пятому разу заштопанных перин.
— Ну садись, садись. Ты уж не бессудь, я сразу к делу: времени у меня осталось на этом свете с гулий нос. Я знаю зачем тебя судьба завела в наши дебри: ты способна совладать с силой, чтобы дать отпор злу и нести свет. Коли справишься, будет благо, коли нет — здохнем все от этих супостатов.
Надя не пожалела, что перед входом согласилась на стакан первака от Николаича: расслабленность разума позволила ей спокойно принять всё это как данность.
— Хорошо, бабушка, вы только говорите что делать, — согласилась она.
— Главный секрет вот в чём: магии-то никакой нет. Чтобы творить свет, нужно найти в самой себе тьму. Проживаешь страх — сможешь отдать радость. Коли надо вылечить кого — придётся резать себя. По-другому никак. Флуктуация, а не волшебство, итить её налево. Потому все и уходят в чёрную «магию»: мир портють, а сами счастье проживают.