не с той страницы. Страница 6

— Помните времена, когда музыка была на кассетах? Ещё нужно было перематывать на начало, перед тем как возвращать?
— Да, кассеты я сматывала на карандаше, чтобы не тратить батарейку в плеере, — вставила Лиза. Кира всё так же сидела в телефоне, не поднимая глаз.
— Помню мы ещё удлиняли кассету, склеивая 2 по 60 в одну длинную на 120. И потом записывали сверху супердлинный подкаст, правда и слова тогда такого ещё не было, — продолжил Андрей.
— Вообще отношение к музыке тогда было совершенно другим. Всеобщая доступность всё портит, — вставила Кира, — инфляция ценностей. Раньше даже сам факт обладания какой-то музыкой доставлял радость. Мне сейчас очень недостаёт вот этого дрожащего трепета внутри, когда ты купила новую кассету, но не имеешь физической возможности воспроизвести: например, магнитофон забрали мамины подруги или села батарейка. И это ощущение предвкушения очень многого стоило.
— Ну а сейчас у тебя в руках есть относительно бесплатный доступ ко всей музыке человечества, а ты так и слушаешь этих, как их, — Лиза стала мелко перебирать пальцами по столу, пытаясь вспомнить название, — ну да ладно, вы поняли идею.
— А представьте, раньше музыка, кино и театр вообще были доступны только живьём. И для их воспроизведения требовался не механизм, а настоящие люди. И обладать ими всеми, храня у себя в комнате, было совсем проблематично.
— Ещё и кормить придётся! — рассмеялась Кира.
— А представьте, что мы все с вами, все люди, живущие сейчас на планете, все те, кто жил и те, кто ещё только будет жить — мы все музыка. Для простоты понимания музыка, записанная на кассету. И сейчас у каждого из нас идёт определённая минута воспроизведения, — вбросил новый заход Андрей.
— Ну нет, опять он начинает задвигать свою теорию, — сокрушённо сказала Кира и потянулась за телефоном.
— Да ладно, пусть расскажет, мы никуда не спешим.
— Ну и хорошо, не буду вас тогда сейчас грузить, пойду пока схожу еще за одним, — взяв в руку стакан с остатками пива, он одним глотком допил его и встал из-за стола.
— Вечно как выпьет так его несёт. Не обращай внимания, лучше расскажи про поездку. — Кира отложила телефон в сторону и подвинулась на стуле поближе к Лизе.

Мы совсем перестали лежать. Не ложиться спать, не валяться с сериалом, не падать без сил, не заниматься сексом, не загорать — а просто лежать. Лежать, когда для этого нет оправдания. Без цели. И не на боку или там животе, а непременно на спине. Земля за спиной лучшая защита от суеты.
А ещё важно чтобы сверху было небо. Как небо Аустерлица, только твоё собственное, настоящее, искреннее. Звёзды на нём, бесконечная синева, кучистые августовские облака, сыплет снег или моросит дождь — неважно. Только бы не спичечный коробок, только бы не картон.
Глаза открыты, вдох, выдох, вдох: и полузаметная улыбка сама натягивает щёки. Глаза ни в коем случае не закрывай, а то начнёшь думать. Лежим. Ухо в сантиметре от твоего уха, и я начинаю слышать твои мысли. Но не те, что роятся в суете дней, а твои собственные, настоящие, искренние. Взял бы тебя за руку, не поворачивая головы, но ты так далеко здесь.

В должности

Зима должна быть холодной. Лето — солнечным. Мужики с яйцами, бабы с сиськами. Кефир с булкой, вечер с семьёй. Песни про любовь, объявления про собаку. Очередь в собес, шапочка в бассейн. Вор должен сидеть в тюрьме, а жопа — на стуле. Зимнее время вернуть, мусор убрать. Телефон домашний, парад уличный. В тапки не ссать, ночью спать. Ах да, и всем по стопарику начислить, чтобы радостнее шлось.

Дата, подпись. Ну всё, теперь заживём.

Значок продолжал настойчиво смещаться всё выше и выше. Малика уложила Берни на пол, ей оставалось только наблюдать за ним.
— Не молчи, говори, что происходит!
— Он всё ещё ползёт. Вот он поднялся по твоему подбородку.
— Да твою мать же!
— Закрой рот, а то залезет внутрь! Умница, — Малика положила ладонь на лоб, успокаивая его, и холодным голосом продолжила, — теперь он забрался тебе на край нижней губы.
Губа Берни сопротивлялась металлу, почти зажившая трещина раскрылась и начала кровоточить. Малика смахнула каплю большим пальцем и тут же облизала её.
— Вот он переполз на верхнюю губу и движется чуть левее носа. Ты правда ничего не чувствуешь? Можешь уже говорить, рот он прошёл.
— Ничего! Но от этой непонятной херни мне очень страшно, — Берни всхлипнул носом.
— Так, он приближается к глазу, я не могу на это смотреть, — Малика закрыло лицо руками, но продолжала проговаривать всё происходящее. — Он забрался по нижнему веку, проскочив между ресницами на белок глаза. Я вижу иглу! Она входит тебе прямо в глаз, растворяясь в молочной белизне белка! Нет, я не могу!
Малика вскочила и отбежала к раковине. Набрав полные ладони ледяной воды, она опрокинулась лицом в них, встряхнула руками, выпрямилась и застыла спиной к Берни.
— Ну что там? — взмолился он.
— Да не могу я на это смотреть, это пиздец!
— Ну он вроде слез с глаза, обернись, — Берни ощупывал свою голову: значок сейчас был примерно у него под бровью.

На день рождения Маше подарили пупок. Это был восторг. Он был небольшой, аккуратный и с очень красивой складочкой. Маша моментально прикрепила его на лоб: чтобы все видели, какой же у неё красивый пупок. В городе пупок позволить себе могли немногие: все вырастали в пробирках, потому как строить отношения и делать детей биологическим путём ни у кого не оставалось времени. Пупок могли позволить себе лишь очень успешные люди.
Люди в кафе за соседним столиком бросали завистливые взгляды на Машин пупок, и ей это очень нравилось. Ещё было приятно показывать его ненароком, словно случайно откинув чёлку в сторону.
Через некоторое время Маша переставила пупок пониже, чтобы она сама могла его рассматривать. Постоянно в течении дня она отвлекалась на пупок: нет-нет да и засунет в него палец проверить не свалялся ли там катышек. Или вдруг в лифте начать охлопывать себя по всему телу: а не потерялся ли? Не забыла ли на полке в душе? Мама смеялась над ней: ты ещё в туалет с собой его бери! Маша смеялась вместе с ней над абсурдностью, но в туалет пупок всё равно по-тихому проносила. И ковыряла.
Ну а что — пупок это же функциональная вещь. Это связь с родителями. Вечером поковыряем в пупке? Что? у тебя нет пупка? Ой, извини, я так к нему привыкла. И как раньше без него жилось, сама не знаю.

Поставив чайник на плиту, Валерий Ильич закрыл его крышкой: последнее время это нужно было делать с усилием, и открыл газ.
— Где же спички? — похлопав себя по бокам, он стал озираться по сторонам, но тут его внимание привлёк шелест открытого газа. Убрав чайник с плиты, Валерий Ильич снял с плиты чугунную решётку и поставил на пол, прислонив к двери балкона. Затем он приподнял металлическую заглушку с верхней части конфорки и положил её на стол. Под ней обнажилась воронка, напоминающая слуховую трубу. Из неё доносились знакомые звуки: за шипением можно было отчётливо разобрать голос тайги: это были звуки его детства.

Вот на ветку приземлилась большая птица: листья зашуршали, потираясь друг о друга. Ветер неторопливо пробирался сквозь плотные заросли, обивая боками размашистые лапы елей. Подойдя к птице, он толкнул и её. От неожиданности она вскрикнула и громко захлопотав крыльями, взлетела, укоряя своими криками невидимого великана. С ветки упала шишка, гулко отозвавшись по всему лесу раскатистым шёпотом. Игольчатая подстилка смягчила удар, преобразовав его в подобие томного барабана. А там, за осинами проглядывает ручей: он шелестит, звонко подпрыгивая на перекатах. Камни поблёскивали под водой и напоминали гигантских неповоротливых улиток, замерших в наслаждении. Своим тонким голоском ручей привлёк волчонка, робко выглянувшего из зарослей осоки. Влажным чёрным носом он погрузился в воду и сразу же вынырнул, громко отфыркиваясь и чихая — слишком холодно. Брызги разлетались вокруг, а когда попадали обратно в ручей, то не тонули, а начинали плясать маленькими жемчужинами на поверхности воды. Солнце подсвечивало их, и вот уже весь зверёк стал пятнистым от этих радужных бликов. Убаюкивающий аромат таёжных трав окутывает и дурманит. Так спокойно и тихо. Остаться бы в этом моменте навечно.

Искра.

— Да и хер с ним, главное что мы выбрались оттуда незамеченными. — Малика разорвала кулёк, быстро раскрыла коробочку и побежала к окну, чтобы рассмотреть значок поближе.
— План был что надо, вот мы и вытащили свои задницы невредимыми. Вот только что это за значок, если его нужно было так охранять? Хорошо, что мы ещё взяли пачку денег, лежавшую рядом, а то было бы всё впустую.
— А я из вазы стащила конфет, хочешь? — Она не выпускала значка из рук, разглядывая его со всех сторон.
— Блядь, Малика, какие конфеты?
— Оу, острый! — Берни сразу же обернулся. Капля крови, выступившая на её пальце, тотчас же скрылась за губами. Малике всегда нравился вкус крови: он казался очень честным и истинным. По правде признаться, она мечтала как-нибудь ощутить вкус крови Берни, но боялась, что он этого точно не одобрит.
— Ну что ты там, укололась что ли? — подойдя к окну, Берни взял её за руку и покачал головой, — вечно с тобой что-то приключается. Ну, разглядела что-нибудь интересное? — указав на значок, спросил он.
— Да значок как значок, ничего выдающегося. Ну-ка повернись, — Малика развернула Берни к свету и приколола значок ему на грудь, с левой стороны, прямо в области сердца. — Все, мистер Бернингтон, вы находитесь здесь! — она заливисто рассмеялась и прыгнула на диван.
Берни никогда до этого не замечал, насколько её движения были элегантны и утончённы. Она прыгала на диване на коленях, волосы подлетали вверх вслед за рукавами размашистой футболки, под которой можно было поймать выглядывающие на мгновение небольшие соски. Вся любовь Берни вдруг сжалась в один плотный клубок и сконцентрировалась в сердце. Он, наконец, почувствовал что действительно любит её.
— Да что с тобой, чёрт подери? — Малику испугала такая внезапная перемена и она сошла на пол, подойдя к Берни вплотную. — Обними меня.

Глубокая тоска светится внутри. Прозрачность глаз лишь преломляет её, подсвечивая бессмысленность окружающих вещей. Стол, экран, дождь — пустое. Стакан, слова, падение — всё ни к чему. Смеяться по инерции, так принято, так проще. Жёлтый, пахлава, симметрия — отстаньте.

Рассвет за окном на этот раз был абсолютно обычен: верхняя часть тёмно-зелёного неба плавно растворяется в грейпфрутовой заварке. Что особенно ценно в эти моменты так это то, что сейчас можно было поймать мгновение: все спят, и ты остаёшься наедине с собой, а окружающий момент собирается в симфонию только для тебя. Провод, жужжание, лайк — вы серьезно?

Я снова вижу в темноте. Вижу пустую кровать, вижу пустой стул, вижу пустоту своего отражения. Ладони глаз наполнились слезами и распахнулись на щеки. Не могу закрывать глаза, только руками. Если закрываю их веками, то снова вижу пунктир, колени и ветер. Я — русалка. Каждый шаг на этой земле даётся режущей болью, становясь всё сильнее день ото дня. Может, ну его всё и ринуться вниз, раскинувшись по асфальту пеной морскою?

С такими мыслями Влада сидела у окна, неторопливо затягиваясь сигаретным дымом. Она была почти обнажена, из одежды только лишь кепка, футболка да ньюбики. Холод подоконника приятно растекался по её телу, но уже начинал быть слишком настойчивым.

Влада проверила трекер на запястье: шкала безысходности, так она её называла, была почти заполнена.
— Значит, завтра, — самой себе проговорила она. — Как же долго я этого ждала.

Утром на станции, построенной ещё в детстве, Влада была четырнадцатой в очереди. Люди выходили из капсулы с пустым трекером и безмерной улыбкой на лице. Жаль, что сбор урожая проводится лишь раз в одиннадцать месяцев.

Никите было важно, чтобы он полностью контролировал ситуацию. А если идти запланированным другими путём, то рискуешь оказаться в ловушке. Способ получения этого контроля он нашёл ещё в детстве.
Все книжки нужно начинать читать с конца: сперва узнаёшь, что жили они долго и счастливо, а потом уже погружаешься в перипетии истории. Или: «А лиса его Ам! и съела» — и потом уже не привязываешься так сильно к этому куску хлеба, укатившегося с окошка.

Так же и в остальном: Никита начинал обедать с компота, мылся с ухочисток, а засыпал под будильник.
Повзрослев, он стал обычнее, чтобы не выделяться, но тем не менее иногда продолжал смотреть сериалы с последней серии, а на работу приходил немного выпив. С девушками Никита знакомился легко, просто подходил к одной из них и завязывал разговор, ни капли не волнуясь:
— Ты знаешь, я долго думал, и нам нужно расстаться. Мне нелегко даётся это решение, и дело действительно не в тебе, а только во мне. Тем более, что ты была готова к этому разговору с момента нашей первой встречи, помнишь?

Девушки чаще всего воспринимали такой нестандартный подход как очень креативный и интересный, и с головой окунались в Никиту, да он и правда был хорош собой внешне. Правда, через некоторое время они понимали, что первая фраза Никиты при знакомстве была не шуткой. И эта обреченность их отношений начинала их пугать и они уходили, не прощаясь — ведь попрощались они ещё при знакомстве.

Зайдя в лифт, он, наконец, заглянул в коробочку: там поблескивал круглый металлический значок с надписью «Вы находитесь здесь». Такие ещё обыкновенно ставят на карты или в магазинах. Малика подтянулась на его плече, пытаясь поглубже заглянуть в кулёк: разница в росте сильно мешала ей разглядеть содержимое.
— Что это за ерунда, Берни? Какого хера из-за этого значка столько шума?
— Вот дерьмо, я не ожидал такого. Хотя бы, мать его, кольца с бриллиантом.
— Давай, убирай его, пока не доехали — Малика бросила взгляд на сменяющие друг друга цифры над дверью лифта, до нужного этажа оставалось ещё четыре числа. Её руки проскользнули под куртку Берни, нащупав ямочки под лопатками. Прильнув лицом к груди, она почти растворилась в его объемной куртке. Плотный, мясистый аромат окутывал, одновременно затягивая и отталкивая.

Помнится, в первый раз от этого запаха она не могла отделаться несколько дней, казалось, будто он находится повсюду, всё вокруг пахнет именно им: кончики пальцев, только отчего-то с обратной стороны; бельё, в котором она была в тот день, заполнило его ароматом всю корзину, а после стирки и всю ванную комнату, где было развешано. При этом аромат был далеко не самый приятный, от него хотелось поскорее избавиться, он раздражал своей наглостью и вездесущестью. Но без него Малика уже была не та, и она возвращалась к нему раз за разом, всё больше сживаясь и пропитываясь им.

— Выходим! — Двери лифта открылись, и Берни вырвал её из ностальгической дремоты, жестко развернув лицом к образовавшемуся проходу. — Ну что ты стоишь, пошли уже.
— Да, прости. — Малика с трудом возвращалась в реальность. Придержав рукой двери лифта, она зашагала, слегка пошатываясь, по тёмному коридору, подсвеченному только лампами пожарной безопасности, окрашивавших стены и двери в оттенки красного. — Сто пятнадцатая ведь? Как же я задолбалась переезжать каждый день.
— Нет, сто тринадцатая, вот тут, открывай.

Ребят, стоп.
Нас уже слишком много.
Куда ни спрячешься — везде вы. Так и норовите потрогать, подвинуть, похлопать, спросить, плюнуть. Даже под воду залезли, на гору, у нас с вами один балкон на двоих, на Луне палку воткнули, на марс вот-вот отправитесь, никакого спасения от вас нет, угомонитесь уже. Пришел в библиотеку, думаю, ну тут-то точно никого нет, в уголке с таблицами Брайдиса. Ан нет, провели вайфай, суки! И теперь снова полна горница.

Умные люди говорят, что нашли способ как отгородиться от нас. Но на то они и умные, чтобы нам с вами про это не говорить. Но я-то дурак, так что расскажу что понял: нужно начать смердеть. И сразу как-то вокруг тебя больше пространства становится. Чем сильнее твоя личность, тем больше вокруг тебя свободы. Сперва кажется, что окружающие на тебя смотрят неодобрительно и морщат нос — на самом деле завидуют.

Начинать смердеть можно прямо в очереди в поликлинике, затем продолжить в автобусе, до которого сперва пробежать с полкилометра: зайдя в него, нужно взяться обеими руками за верхний поручень и прикрыть форточки. На следующем уровне тебе уступают уже сразу по половине вагона в метро: теперь можно начинать чувствовать себя комфортно. Ну а мастера высшего класса сидят в правительстве. И никогошеньки вокруг них нет.

Амни 03

Спустя всего полчаса после заката густая августовская ночь полноправно завладела окружающим миром. Видимым остался лишь тот крошечный участок пространства, что в полдень закрывала тень от яблони. Яблоки перестали звонко подпрыгивать, закутались поплотнее в душистое одеяло садовых трав —и притихли. Лишь изредка раздавался еле заметный шорох, словно они по-юношески неуверенно перекатывались поближе друг к другу, боясь ненароком дать знать о себе. Громкий крик совы — и тут же в траве эхом отдается робкий сближающий шелест. Взошедшая, наконец, луна ознаменовала окончание тревожных мгновений, и стало видно, что яблоки тихонько поблескивают от этого легкого неуловимого света, подчеркивающего их истинную красоту.
#амни

— Ну конечно эти кольца не просто символ, — Влад воодушевлённо закинул чёлку назад. По всему было видно, что он давно ждал повода обсудить эту тему. — Когда влюблённые начинают быть вместе, они сливаются друг с другом, упиваясь единством мыслей, времени и тел. Зачастую это слияние настолько велико, что на какой-то отрезок жизни для них не существует ничего остального, кроме них самих.

— Ага, поэтому Игорь больше с нами не тусит, весь в своих отношениях, — вставил слегка обиженно Женя.

— Да, конечно. И это время очень ценно для отношений. Но если это слияние вовремя не утихомирить, то в нём один может полностью раствориться в другом, и вместо двух прежних самостоятельных людей мы получим одного человека с его тенью. — Сделав большой глоток из стакана, Влад продолжил, — ух, терпкая, сволочь! Так вот, и из-за этой неопределённости границ друг в друге, границ себя в другом, и начинаются все недопонимания и отношения рушатся. Кольца же служат границей добровольной жертвы кусочка собственной плоти своему возлюбленному.

— Золото, платина, серебро: сплошь драгоценные металлы! Это из-за того, что они инертны и не пропускают человеческие души сквозь себя? А ещё, наверняка, свинец, — глаза у Жени загорелись от неожиданной догадки, — неспроста же самых страшных людей хоронят в свинцовых гробах, это чтобы их души не смогли реинкарнировать!

— Но вообще первоначально истинные браки заключались не через металл, а через настоящую мужскую обрезанную крайнюю плоть: и именно поэтому только между мужчинами. Женщин к браку подпустили позже, когда обнаружили что душу можно ограничивать металлом.

Да что же это такое. Всё время перед носом что-то маячит, никак не даёт сосредоточиться. Смотришь на бабу — ну роскошная, смак! На шаг отойдешь: уже вроде и не баба вовсе, а женщина. За пазуху залез, нащупал чекушку. От этой близости тепло само начало под рубахой разливаться, аж глаза прикрыл. Ах да, женщина, — Ать! — а там уж и нет никого, только знак платная парковка. И так во всём, на чем ни сосредоточишься — как оно тут же изменяется и исчезает. А потом ещё и штраф придёт.

Идёшь по улице, денёк хороший. Солнце светит, пичужки летают, благодать. А перед глазами всё время плывёт что-то. Особенно это заметно, ежели встать на Никольской по направлению к кремлю и замереть, уставившись в сторону мавзолея. Тут главное не моргнуть: а то все снова исчезнет к чертовой матери. Так вот, стоишь, замер, город вокруг тебя витает. А перед глазами какое-то мельтешение, словно вода закипает, но неторопливо так, сверху вниз, плавно. Вверх переведёшь взгляд — а эта пелена за тобой. И дребезжит ещё так противно.

И нет спасения от этой заразы, все тревожит да шевелится, я уж и боярышником протирал, и бегать пытался, и на гармошке играть. Одно лишь средство нашёл: ряженка. Она такая спокойная, ровная, безвременная. Да, одна лишь ряженка да Ленин — вот единственные апологеты спокойствия.

Когда дверь открылась, Стив понял, что опоздал. Руки начали дрожать, и, чтобы их утихомирить, он схватился за голову; глаза начали заплывать слезами, но надежда ещё оставалась, поэтому он с порога громко крикнул:
— Сто одиннадцать! — пройдя два шага вперёд, Стив повторил, но уже заметно тише, — сто двенадцать.
Дверь в столовую приоткрылась, обнажив пугающую, но чрезвычайно притягательную сцену: комната была просторной и минималистично обставленной всем необходимым. На столе лежали подернутые плесневым инеем фрукты и Джанет.
Она выглядела просто задремавшей: лицо опущено вниз, волосы растрепаны будто ночной подушкой, а шея изящно выгнута, с выраженной линией скулы и робко прикрытого прядью волос уха. Белизна кожи подчеркивалась свечением проглядывающих через неё ниточек вен, словно опущенных в разведенное водой молоко.
— Сто тринадцать, — едва шевеля губами проговорил Стив, подойдя практически в упор к Джанет. В руках у неё был телефон, но за раскинутыми волосами было не разглядеть того, что же было на экране. Бережно, будто стараясь не разбудить, он откинул прядь с экрана. Сообщение было почти не разглядеть, но Стив, поняв его, сразу же отпрянул, безвольно сказав:
— Ноль. Твоя очередь.

Рожей, тем не менее, его называли регулярно, как бы он ни противился. У него не было каких-то отличительных физиологических особенностей, как, например, у Губы, Тройничка или Удава.
Рожа не был замешан в легендарных историях, определяющих твоё имя на следующие десятилетия, в отличие от Маргаринки, Дрожжевика или Синички.
Да даже от имени ничего не зависело — ладно бы его звали Си-ро-жа или Ро-же-вский. Нет, звать его как всех в этом поколении: Леонид Константинович.
Это очень удобно, когда не нужно лезть в паспорт или угадывать возраст: девочки — Любы, мальчики Леониды. В следующий заход всех будут звать Маши и Максимы. Ну, это если правительство утвердит детопроизводственный календарь, а до этого ещё дожить надо — хотя что тут гадать, Роже с такой кличкой детей не видать до следующего цикла.

Амни 02

Амни всегда ощущала себя несколько моложе, чем была на самом деле. Многие твердили, что она уже достаточно взрослая, чтобы определиться в жизни, но Амни в такие нравоучительные моменты обычно смотрела словно сквозь собеседника, не слыша его. Несмотря на это, такие разговоры были ей особенно приятны: как только собеседник заводил свою заунывную шарманку – взгляд ее сразу же непроизвольно переводился на облака, неторопливо идущие по небу, а затем на линию горизонта - неизменную черту, определяющую дальность кругозора и влекущую узнать, что же находится за ней.
Амни видела, что практически все, кого она знала, рано или поздно переставали находиться в подвешенном состоянии, пускали корни и в прямом смысле прирастали к новой жизни, напрочь позабыв о своих юношеских мечтах и стремлениях. Им было уже некогда смотреть на медленный танец облаков и чувствовать прикосновение прохладных капель дождя. Иногда, совсем-совсем редко смотрели они на закат, и тогда откуда-то из непонятной глубины появлялась тоска и необъяснимая печаль, вспоминалось стремление за солнцем, за горизонт, за чем-то очень и очень важным, начинало казаться, что ещё секунда - и всё станет предельно ясным и преисполненным радости. Но эта секунда всё не наступала, а солнце, тем временем, опускалось всё ниже и ниже, пока совсем не скрывалось за некогда желанным горизонтом.

#амни

До завтра

Прямо, прямо, прямо, поворот налево, вниз через ступеньку, раз пролёт, два пролёт, оу! Врезался в мужика, выходящего из-за угла с телефоном в руке. Кивнул, дав ему понять, что я как бы сожалею о случившемся, подпрыгиваю на месте, оправляя одежду, и снова устремляюсь вперед.

Ноги раз-два раз-два раз-два, шаг за шагом я иду, перешагнул канализационную решётку, желтые колготки с зеленоватым отливом, интересно: что же сверху, оборачиваюсь — эх, не успел посмотреть. Ну, значит, в моём воображении останется прекрасной. Так, не отвлекаюсь, продолжаю. Прямо, прямо, прямо, поворот направо, бордюрный камень, Взгляд наверх: красный свет.

Стоим.
Что ж так долго
Нетерпеливый парень, вон, побежал уже, ненавижу таких
Не мог постоять нормально
О, зелёный, идём.

Еще пару шагов, открываю дверь, бросаю взгляд в глянец пластика и прощаюсь с собой: больше мне сегодня самому с собой не побыть, до завтра.