залитый солнцем луг, с некошеной ещё травой. Ветер колыхал её большими глубокими волнами, изредка приобнажая массивные муравейники, раскиданные то тут, то там. Глеб остановился, не глядя спустил ногу на землю и тут же вздёрнул её обратно на педаль: внизу оказалась лужа. Ухмыльнувшись своей неосмотрительности, он поехал дальше: слишком уж припекало на открытой солнцу поляне.
Заехав в тенёк, он спешился и прислонил велосипед к дереву.
— Интересно, сегодня не опоздает? — спросил Глеб сам себя, посмотрев на часы. До встречи оставалось ещё двадцать минут, поэтому он решил спуститься вниз, к реке.
Схватившись рукой за массивный куст полыни, он осторожно соскользнул по обрыву вниз и уселся на корточки. Сквозь воду было видно мальков, стайкой замерших в течении. Духота поля отступила, и можно было наконец нормально дышать. Глеб разулся и опустил босые ноги на дно. Порывшись в кармане, он достал изрядно помятую папиросу, которую утром сумел незаметно стащить у отца: ему казалось, что запах табака делает его мужественнее. Дым заструился по водной глади, как он услышал какой то шум сверху: кто-то, по всей видимости, прибежал со стороны деревни.
— Глеб, Глеб! Горим!
Моментально выбросив с легким шипением папиросу в воду, он вскочил, засунув в рот случайную листву, чтобы сбить едкий аромат, и вылез обратно наверх:
— Да ладно тебе, что там?
— Горчилиных дом горит, — тяжело дыша выстрелил Ванька, — уже и на наш перекидывается, айда обратно!
Посадив Ваньку на раму, Глеб что есть сил закрутил педали: тревога и неподдельный страх смешались в нём, как ни старался отбросить он самые страшные мысли. Педали едко врезались в босые ноги: обувь он впопыхах оставил на берегу.
Вот уже за холмом появилась деревня; над ней вздымался чёрный столб дыма.
— Твою же мать,