— Как же мало, неприлично мало времени остаётся! — заметался по пятачку перед дверьми Николай.
— Мужчина, успокойтесь, поезд скоро отправится, сказали же, — начала успокаивать его какая-то женщина в расписанном огурцами пуховике и будто бы монгольской меховой шапке, — ну куда вы так спешите, у вас что, поезд уходит?
— Поезда никакого нет, конечно, — повернулся к ней Николай, — хотя паровозик из Ромашкино это напоминает.
— Вы что, ландыши на опушке спешите понюхать? — подключился к разговору молодой паренёк с лёгкой ухмылкой.
— Да как вы не поймёте: мы ничего не успеем! У нас не получится ничего из запланированного!
— Да времени вагон!
— Ага, как и нас здесь с вами, застрявшими в электричке под Мытищами, — Николай осмотрелся, насчитав порядка восьмидесяти пяти человек, — каждую минуту в этом вагоне сгорает полтора часа нашего совместного времени! А у нас ведь его и так совсем нет! Вот что бы вы делали, часто спрашивают, если бы узнали, что у вас остался последний месяц на Земле?
— Ой, да ясное дело: послал бы всё к херам, — засмеялся парнишка.
— А теперь считаем: ночью пытаемся выспаться, утром сборы на автопилоте, бытовые процедуры и монотонная дорога. Днём работа с полным погружением в неё, вечером вторая работа, чтобы чувствовать себя успешным, предночные часы на близких, и вот мы снова пытаемся выспаться. Выходные — апатия и восстановление, вал бытовых дел, ненужностей и обязательств. Выходит, что на самого себя, на то, что нам действительно важно и интересно, остаётся по пять минут в день. И то, если не забьём. И разложив на этот последний месяц отрезки в 5 минут получаем что 30 дней по 24 часа по 12 отрезков равно 8640 отрезков. Возвращаем это в обычные дни: делим на 365, выходит 23 года и семь месяцев жизни, забитой совершенно не тем.
В вагоне повисло молчание, и он тронулся.