Пётр Щедровицкий | SMD. Страница 52
1246
@shchedrovitskiy
Материалы лекций и выступлений философа и методолога Петра Щедровицкого, а также его книг и публикаций.
-
Пётр Щедровицкий | SMD
В российских условиях идеализация обычного права, характерная для славянофильства, вела к столь же скверным, если не еще более худшим результатам. Петражицкий подробно рассматривал этот вопрос в "Теории права и государства в связи с теорией нравственности". После освобождения крестьян, говорит он, сельское население, около 3/4 всего населения России, оказалось лишено благ государственно утвержденного гражданского права, лишено элементарных гражданских прав, и причиной этого стала та точка зрения, что крестьянство, для сохранения традиции, должно регулироваться своим собственным обычным правом. Результат был плачевным: большинство русского народа страдало от худшего рода произвола, будучи лишено ясных правовых установлений в отношениях к собственности, обреченное жить в сельской общине, которая не могла и даже не пыталась предотвратить угнетение слабых, но зато успешно снижала производительность труда, убивая побуждение к труду периодическим перераспределением земли и пресловутой круговой порукой в уплате налогов и выкупа. Такое положение дел, по мнению Петражицкого, было чрезвычайно губительно для прогресса в экономике, праве и нравственности. <…> … наследие Петражицкого изучали до сих пор только ученые, интересовавшиеся чисто теоретическим аспектом его мысли, его вкладом в науку о праве, а не связью его идей с положением, сложившимся в Российской империи накануне революции. Такой подход к работам "великого русско-польского ученого" нашел свое, пожалуй, слишком крайнее выражение в том факте, что две его главные книги ("Введение в изучение права и нравственности. Основы эмоциональной психологии" и "Теория права и государства в связи с теорией нравственности") вышли на английском языке в сокращенном виде под заголовком "Law and Morality". Почти все ссылки, касающиеся России, включая отдельное приложение о системе российского права, были старательно удалены из этого издания на том основании, что они "имеют значение только для определенного момента времени или в европейском контексте". Такое выделение чисто теоретического аспекта идей Петражицкого нельзя назвать неожиданным или неверным. Несомненно, Петражицкий был, прежде всего, крупным теоретиком, и его исследователи — это, как правило, в основном также теоретики. Однако следующий шаг должны были сделать историки; специалисты по русской истории, особенно историки русской общественной мысли; они могли бы показать его как крупнейшего мыслителя партии кадетов, как теоретика, активно выступавшего за либеральное Rechtsstaat [правовое государство] в России». -
Пётр Щедровицкий | SMD
Друзья❗ Пользуясь случаем ещё раз напомню, что с 4 февраля по 15 мая я подготовил и разместил в различных социальных сетях в общей сложности 100 (сто) постов из серии "Февральские заметки о ГП и ММК". Эти материалы и приведённые в них ссылки дают возможность получить представление о масштабе работы Георгия Петровича Щедровицкого и ММК, а также, при наличии доброй воли, познакомиться с основными идеями и принципами СМД-методологии. Смотрите всю серию последовательно, начиная с этой Заметки: https://t.me/shchedrovitskiy/840 -
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 97. Петражицкий — русско-польский философ «Польский философ Август Цешковский был первым постгегельянским мыслителем, предложившим программу "философии действия", под которой он понимал философию, которая могла бы служить руководством в сознательном созидании истории (Cieszkowski A. Prolegomena zur Historiosophie. Berlin, 1938). Другой польский философ, Б. Трентовский, в 1843 г. изобрел термин "кибернетика", как название будущей науки о правилах для сознательного управления политическими процессами». А. Валицкий Читать далее: telegra.ph/Istoriy…of-06-12 -
Реклама
-
Пётр Щедровицкий | SMD
дублируем! -
Пётр Щедровицкий | SMD
Портрет Августа Цешковского 
-
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России – 97. Петражицкий русско-польский философ «Польский философ Август Цешковский был первым постгегельянским мыслителем, предложившим программу "философии действия", под которой он понимал философию, которая могла бы служить руководством в сознательном созидании истории (Cieszkowski A. Prolegomena zur Historiosophie. Berlin, 1938). Другой польский философ, Б. Трентовский, в 1843 г. изобрел термин "кибернетика", как название будущей науки о правилах для сознательного управления политическими процессами». А. Валицкий Остановимся отдельно на таком вопросе, как принадлежность Л. И. Петражицкого (1867–1931) российской философской традиции. Так, как правило, поляки считают его «польским», а не «русским» философом, о чем может свидетельствовать хотя бы соответствующая статья в польской Википедии, где он назван «польским философом, работавшим в России». Действительно, влияние польского языка, культурной традиции, «ментальности» и ряда отдельных польских философов на формирование теоретических установок Петражицкого (особенно на его «науку политики права») не подлежит сомнению. С другой стороны, многие его акценты и идеи проясняются лишь с учетом российской философской культуры, в которой прошло его становление как зрелого мыслителя. В четвертой главе работы А. Валицкого (1930–2020) «Философия права русского либерализма» (Оксфорд, 1987, русскоязычный перевод – 2012) под названием «Лев Петражицкий: теория правосознания против правового позитивизма» приводятся аргументы в пользу того, что он был именно «русско-польским философом» в одно и то же время. Приводим выдержки из текста: «Многие русские и советские исследователи считают Петражицкого русским ученым. Польские ученые могли бы с легкостью опровергнуть эту точку зрения, приведя детали его происхождения и указывая на многочисленные случаи, в которых он проявлял польское национальное чувство. С другой стороны, нельзя, да и невозможно отрицать, что до революции он был важной фигурой не только в русской науке, но и в более широком спектре духовной истории России в целом. Таким образом, мы можем согласиться с Тимашевым, назвавшим Петражицкого "великим русско-польским ученым". И было бы уместно добавить, что в общей истории российской мысли он сыграл большую роль, чем в общей истории мысли польской. Иной вопрос — это "польскость" Петражицкого, отраженная в его личности и трудах. Тимашев верно заметил: "Тот факт, что он имел польское происхождение и принадлежал к шляхте, пожалуй, имел определенное значение в формировании личности Петражицкого". Проблему, однако, не следует сводить, как это делает Тимашев, к таким тривиальным замечаниям, например, что акцент Петражицкого был "определенно польским" и что в своих немецких работах он добавлял перед своей фамилией приставку "фон". Для более глубокого понимания значения "польскости" Петражицкого необходимо сделать еще два замечания. Во-первых, причины резкой реакции Петражицкого на "правовой идиотизм" ограниченного правового позитивизма были глубоко закоренены в польской истории. Польша никогда не проходила через период абсолютной монархии; представление о праве как простом приказе легально учрежденной исполнительной власти было совершенно чуждо польской "шляхетской демократии". Польский политический мыслитель XVI в. Вавжинец Гошлицкий выражал общепринятое и глубокое убеждение, когда писал: "Король Польши, опираясь на администрацию своего правительства, правит в соответствии с велением законов, а не по своей воле. Он не может принимать решения, основываясь на своей собственной воле или в удовольствие, но для принятия решения должен получить совет или согласие Сената. Он не мог превысить или отменить их решение, не преступив пределы, которые сенат и законы установили для него". -
Пётр Щедровицкий | SMD
Non rex, sed lex regnat [правит не король, а закон]. Таков был основной принцип польского правового сознания, разделявшийся всеми "активными гражданами" независимой Польши. В XVIII в. "власть закона" была идеалом, который разделяли и консервативные поборники "золотой свободы", и прогрессивные лидеры, создатели Конституции 3 мая 1791 года. Пресловутое liberum veto, основная причина разрушительной анархии, характерной для последнего века существования Речи Посполитой, была (как это ни парадоксально) крайним выражением правового мировоззрения, отрицающего всякое произвольное законодательство; убеждения, что законы должны быть стабильны и должны стоять выше любого акта произвольной воли, даже если бы это была воля большинства. Во-вторых, как мы увидим ниже, характерной чертой философии права Петражицкого был акцент на "права", т.е. на "атрибутивную" функцию права. Петражицкий одобрял процессуальное, подчеркивая, что к праву следует относиться как к делу чести и что для людей с сильным правовым чувством естественно скорее разориться в тяжбах, чем отказаться от иска, который они считают справедливым. Можно сделать справедливое заключение — в самом деле, даже странно, что это наблюдение не было сделано раньше, — что такое воззрение на право отражало традиционную ментальность польской шляхты, гордившейся своими правами и всегда готовой защищать их… <…> Влияние Петражицкого на польскую науку — это также отдельная тема. Было справедливо отмечено, что "его польские соотечественники и бывшие студенты из Санкт-Петербурга, а также те, кто, в свою очередь, были их учениками, образовали стойкую группу адептов, развивающих и анализирующих теории Петражицкого с тем энтузиазмом, который редко пробуждают занятия правом". Наиболее выдающимся из них был Ежи Ланде, который создал лучшую реконструкцию социологии Петражицкого. Как уже упоминалось, идеи Петражицкого повлияли не только на польских юристов, но и шире, на некоторых философов и социологов. Любопытно, что польские ученые были особенно заинтересованы "телеологической" частью его теории, стремясь извлечь из нее некие общие принципы "праксеологии" (Т. Котарбиньский) или социотехники. Отчасти это можно объяснить огромным интересом к различным типам "философии действия", попытками создания теории, которая могла бы служить руководством в исторической и социальной практике, что характеризовало польскую мысль с начала XIX в. В 1981 г. отмечалась пятидесятая годовщина трагической смерти Петражицкого. Польша оказалась единственной страной, почтившей эту дату. Польское философское научное общество организовало скромную конференцию, вышел специальный номер журнала "Философские исследования", посвященный его научному наследию». -
Пётр Щедровицкий | SMD
Компактная версия для перепостов и пр. -
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России – 96. Петражицкий как философ права «Наследие Петражицкого должен изучать не только всякий претендующий на подлинную компетентность теоретик права, но всякий исследователь, всякий мыслитель, который занимается живыми проблемами методологии гуманитарных наук, теории культуры, социотехники — независимо от того, разделяет ли он психологическую теорию права или нет, является ли он приверженцем основных положений и аргументации ее автора». Т. Котарбинский Читать далее: telegra.ph/Istoriy…va-06-11 -
Пётр Щедровицкий | SMD
На портрете – Лев Петражицкий 
-
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России – 96. Петражицкий как философ права «Наследие Петражицкого должен изучать не только всякий претендующий на подлинную компетентность теоретик права, но всякий исследователь, всякий мыслитель, который занимается живыми проблемами методологии гуманитарных наук, теории культуры, социотехники — независимо от того, разделяет ли он психологическую теорию права или нет, является ли он приверженцем основных положений и аргументации ее автора». Т. Котарбинский Переходим к рассмотрению вклада выдающегося русско-польского мыслителя и ученого Л. И. Петражицкого (1867–1931) в российскую традицию философии права. Петражицкий известен, прежде всего, как создатель «психологической теории права» (лучше сказать «социопсихологической») и разработчик оригинальной концепции «науки политики права». Кроме того, он является одним из первых европейских правоведов начала XX века, предпринявших попытку в определенном виде реабилитировать идею естественного права. В этом он опередил даже такого выдающегося философа права неокантианского толка, как Р. Штаммлер (1856–1938). Петражицкий считается также основоположником «петербургской школы права», с которой конкурировала «московская школа», основанная П. И. Новгородцевым (1866–1924). Несмотря на то, что значительный масштаб Петражицкого как теоретика права общепризнан, многие его идеи до сих пор получают весьма одностороннюю и упрощенную интерпретацию. Попытаемся отчасти исправить это в серии наших очерков, посвященных российской либеральной мысли. Пожалуй, наиболее удачную на сегодняшний день экспозицию теоретических построений Петражицкого можно найти в работе А. Валицкого (1930–2020) «Философия права русского либерализма» (Оксфорд, 1987, русскоязычный перевод – 2012), а именно в четвертой главе под названием «Лев Петражицкий: теория правосознания против правового позитивизма». В данном очерке выскажем несколько предварительных замечаний о характере его подхода и биографическом контексте творчества. Приводим выдержки из текста: «Он был далек от спекулятивного идеализма; напротив, если широко понимаемый позитивизм можно свести к программному эмпиризму, плюс признание основных положений эволюционизма, то Петражицкого можно отнести к "позитивистам". Однако есть ряд возражений против такой оценки. Невзирая на свою увлеченность позитивистским сциентизмом, Петражицкий был глубоко чужд позитивистскому отрицанию "идеального начала" в праве и приравниванию права к способу внешнего принуждения, монополизированного государством. "Правовой позитивизм" был в его глазах "абсолютным правовым идиотизмом", поскольку, как он говорил, только человек, совершенно неспособный к "правовым ощущениям", то есть к чувству обладания правовым полномочием или юридической обязанности, может предположить, что право — это лишь "команды, даваемые могущественными в своих интересах слабым и беззащитным, с соответствующими карами в случае непослушания". Он высмеивал попытки сведения науки права к аналитической юриспруденции, "праву юристов"; он торжественно возвестил, что окончательное освобождение от влияния профессиональной юриспруденции есть первое и непременное условие возникновения подлинно научной теории права. Однако в то же время он твердо защищал доктринальное изучение права (Rechtsdogmatik) и концептуальную юриспруденцию от "реализма" Иеринга, который усматривал функцию права в защите "практических интересов" и, следовательно, пренебрегал юридической логикой, противопоставляя ей прагматический, инструментальный подход к существующим законам. Никто не пошел дальше Петражицкого в подчеркивании того, что право — это не система абстрактных норм, а часть социальной реальности, подлежащая изучению с точки зрения причинности, — и вместе с тем никто не был таким страстным защитником деонтологической, этической функции права и никто не отстаивал так настойчиво идею целенаправленного, сознательного законотворчества. -
Пётр Щедровицкий | SMD
Его понятие о праве было столь широко и так отлично от общепринятого, что его часто обвиняли в антиправовой позиции, растворяющей право в огромном количестве социопсихологических явлений. Однако, с другой стороны, он представлял воистину "панюридическое мировоззрение", ибо право он видел как буквально вездесущее в жизни человеческой, и наука о праве представлялась ему самой важной бихевиористской наукой. Многомерность его мысли привела к тому, что его влияние оказалось удивительно разносторонним. Он вдохновлял не только юристов, но и социологов (Г. Д. Гурвич, П. А. Сорокин). Он был членом Центрального комитета конституционно-демократической партии (партии кадетов), боровшейся за либеральное Rechtsstaat в России; однако среди его учеников были не только либералы Rechtsstaat, но и сторонники "спонтанного живого права" (Гурвич), и даже марксист М. А. Рейснер, который после Октябрьской революции стал заместителем комиссара юстиции. <…> Юный Лев изучал медицину, а затем право в Киевском университете. Уже в студенческие годы за ним значится необычное достижение: он перевел с немецкого на русский знаменитую книгу Барона "Римские Пандекты", которой, именно в его переводе, суждено было стать общепринятым учебником в российских университетах. Преподаватели высоко ценили Петражицкого. Он окончил университет "кандидатом в профессора" и был отправлен в Берлин, где российское правительство организовало особый семинар для русских выпускников права, руководителем которого был выдающийся специалист по римскому праву профессор Дернбург. Во время подготовки Петражицким магистерской диссертации немецкие юристы разрабатывали проект нового Гражданского кодекса, знаменитого Bürgerliches Gesetzbuch, опубликованного в 1897 г. и принятого в 1900. Это привлекло внимание Петражицкого к немецкому гражданскому праву и, что еще важнее, к общим проблемам de lege ferenda. Работа немецких ученых, как специалистов по римскому, так и по германскому праву, не удовлетворила его. Он критиковал их весьма остро и резко в двух своих книгах, которые он опубликовал в Германии: "Fruchtverteilung beim Wechsel des Nutzungsberichtigen: drei civilrechtlige Abhandlungen" (1892) и "Die Lehre vom Einkommen vom Stadtpunkt des gemeinem Civilrechts"(двa тома, 1893, 1895). Вторая книга имела приложение, озаглавленное "Гражданская политика и политическая экономия"; в ней был дан очерк новой правовой науки, теории политики права, то есть (используя меткое определение, позднее введенное Роско Паундом) общих принципов социальной инженерии посредством права. Это приложение опубликовано так же по-русски, как часть его книги "Введение в науку политики права". <…> … в целом значение его разработок не вызывало сомнений. Один из ведущих представителей немецкой юриспруденции, Р. Леонгард, одобрил его работы как "достижение, обеспечившее автору место среди ведущих немецких ученых-правоведов". Комиссия, готовившая гражданский кодекс, приняла во внимание некоторые его конкретные критические замечания и, соответственно им, проект был изменен. <…> Сам Петражицкий был честолюбивой личностью и был склонен видеть свое влияние во многих областях, но в то же время часто жаловался, что его предполагаемое влияние на немецкую науку не было оценено по заслугам. Так, например, он охотно соглашался с А. Лобе, который указывал на сходство его идей с воззрениями Офнера, Гарейса и Менгера, но резко подчеркивал свой приоритет. Он даже обвинил Антона Менгера, известного "катедер-социалиста", в прямом плагиате. Подобное же обвинение он выдвинул и против Р. Штаммлера. Этот известный неокантианский философ права признавал некоторые заслуги Петражицкого и упоминал его имя в своих трудах. Однако Петражицкий считал Штаммлера простым популяризатором его собственных идей по политике права и хотел, чтобы тот признал интеллектуальное первенство Петражицкого. <…> -
Пётр Щедровицкий | SMD
По возвращении в Россию Петражицкий блестяще защитил докторскую диссертацию (об акционерных компаниях) и в 1897 г. получил кафедру энциклопедии и философии права (то есть общей теории права) в Императорском Санкт-Петербургском университете. Ранее кафедру возглавлял Н. М. Коркунов, пользовавшийся большой популярностью среди студентов. Однако популярность Петражицкого вскоре затмила славу его предшественника. По словам Петражицкого, он "думал по-польски, писал по-немецки, а лекции читал по-русски", переводя свои мысли с польского на немецкий, а затем на русский. Поэтому неудивительно, что его русский язык, как с некоторым сарказмом заметил американский переводчик его книги, не был "особенно хорош или безупречен". Несмотря на это, поразительная оригинальность его идей и сила его убежденности, которая обнаружилась в начале цикла его лекций в резком утверждении, что только в его работах юриспруденция поднялась до уровня науки, позволяли ему оказывать почти харизматическое влияние на студентов. "С самого начала нового столетия он был едва ли не самой выдающейся личностью юридического факультета. На его лекциях переполнялись самые большие аудитории (в которой помещалось более тысячи студентов)". <…> О влиянии Петражицкого может говорить и тот факт, что он был одним из немногих российских профессоров, создавших собственную научную школу. Он сумел внушить активную заинтересованность к своему предмету: студенческий кружок по философии права, организованный по его инициативе, был самым большим в университете и достигал впечатляющей цифры 500 или даже 600 членов. Его популярность среди профессорского состава была столь же велика: блестящим доказательством этого стало его избрание на первых свободных выборах — когда университет получил автономный статус — деканом юридического факультета. Значительное место в деятельности Петражицкого, да и во всей истории российского либерализма, занимает начало издания первой русской газеты, посвященной борьбе за развитие правовой культуры в царской России. Газета была организована усилиями И. В. Гессена (будущего главного редактора), его двоюродного брата В. М. Гессена и приват-доцента А. И. Каминки. Все они происходили из еврейской среды, что достаточно типично, так как евреи наряду с поляками были национальным меньшинством, наиболее пострадавшим от отсутствия гражданских свобод, неравноправия и общего отношения к праву в Российской империи. Инициаторы этого еженедельника вначале не решались пригласить Петражицкого для работы в редакционный совет, — он казался им слишком знаменитым, высокопоставленным и слишком погруженным в чистую теорию. Однако он сам предложил им свое сотрудничество и, конечно же, был с радостью принят. <…> Еженедельник назывался "Право" — это слово (цитируя Роско Паунда) "во всех славянских языках означает как объективный "закон", так и субъективное "право"; то, что "законно", и то, что "справедливо" (justum и dextrum). Согласно И. Гессену, это прекрасное слово вскоре стало "частицей души" всех издателей и авторов газеты, избравших для нее это название. <…> -
Пётр Щедровицкий | SMD
Дабы не возвращаться больше к этому предмету, замечу, что представляется уместным подчеркнуть здесь, что Петражицкий полностью поддерживал принцип "объективизма", хотя его часто обвиняли в пренебрежении к традиционному исследованию имманентной логики существующих законов. Его подходу и в самом деле свойствен упор на объективизме, понимаемом как следование объективной логике законов, противопоставленном механической верности "букве закона". В мемуарах И. В. Гессена находится хорошее подтверждение этому тезису. После обеда у Петражицкого А. И. Каминка затеял спор с хозяином о значении одного из параграфов российского гражданского кодекса. Оказалось, что толкование Петражицкого подтверждалось текстом параграфа, а интерпретация Каминки поддерживалась примечанием к этому параграфу. Петражицкий оставался невозмутим и спокойно отвечал: "Но смотри, я вычеркнул примечание". Смысл этой реплики, по виду странной, совершенно ясен: Петражицкий чувствовал, что примечанием можно пренебречь, раз оно противоречит объективному значению того закона, к которому относится. <…> Несмотря на то, что его теория подчеркивала значение иррациональных эмоций, сам Петражицкий был рационалистом и оптимистом, он твердо верил в возможность всеобщего разумного и гуманистического прогресса. Поэтому мировая война стала для него огромным потрясением. Во время собраний по четвергам в редакции "Права" он часто предлагал, чтобы газета прекратила публиковать статьи юридического содержания и стала обсуждать вместо этого методы окончания войны. Лелея надежду, что сила рационального убеждения может изменить ход истории, он хотел объяснить царю, что эта война губительна для государства, закона, культуры, для всех и каждого. Но с течением времени его настроения становились все более пессимистичными. После Февральской революции он был избран в Сенат, но, к удивлению коллег и студентов, не принял участия в его деятельности. Когда Г. К. Гинс спросил его о причинах отказа, Петражицкий ответил: "Какая польза от работы, когда и так все пропало?" Через месяц после этого разговора произошла большевистская революция и Сенат был распущен. … Петражицкий предпочел принять польское гражданство и обосновался в Варшаве. Юридический факультет Варшавского университета предложил ему кафедру, а поскольку он хотел преподавать социологию, то специально для него была организована кафедра по этому предмету. На самом деле в Варшаве он читал лекции по многим предметам, включая психологию, общую методологию общественных наук и, конечно, теорию права. Он принимал также активное участие в деятельности Польского комитета по кодификации. Его влияние в Польше было огромным и постоянно возрастало. После его смерти в 1981 г. было основано общество им. Л. Петражицкого, с целью публикации и пропаганды его сочинений. Его идеи оказывали влияние не только на юристов, но также и на Тадеуша Котарбиньского, на которого очень повлияли воззрения Петражицкого о прикладной социологии. Котарбиньский видел в Петражицком прямого предшественника своей науки "праксеологии", т.е. науки об эффективном действии. Когда в Польше в конце 50-х годов началось издание собрания сочинений Петражицкого, Котарбиньский написал для него предисловие... <…> Смерть Петражицкого была трагичной: он покончил жизнь самоубийством. Некоторые русские исследователи (Тимашев, Мейендорф) приписывали его кончину разочарованию в положении дел в Польше, например антисемитизм правых националистов или переворот Пилсудского. Однако доводов, подтверждающих такие заключения, нет. Несомненно, что Петражицкий был обеспокоен ростом в Польше антисемитизма, но еще больше его удручало общее положение в мире: мировой экономический кризис, возникновение тоталитаризма, угроза германского нацизма, сталинская коллективизация в Советском Союзе и т.д. С другой стороны, люди, близкие Петражицкому в последние годы его жизни, подвергали сомнению все "политические" причины его самоубийства. На основании доступных нам фактов невозможно установить, кто был прав в этом споре». -
Пётр Щедровицкий | SMD
На портрете – В. С. Соловьев 
-
Реклама
-
Пётр Щедровицкий | SMD
Не будет преувеличением сказать, что преодоление кризиса правосознания стало основной задачей и руководящей идеей теоретической деятельности Новгородцева, и по крайней мере для него самого его прогноз о роли правовых идей Соловьева в этом процессе оказался верным. Право на достойное существование он считал самым значительным и необходимым дополнением символа веры современных либеральных правоведов. Детальное изучение различных школ социалистической критики либерализма, и особенно марксизма, привело его к заключению, что ее наиболее глубокие мысли могут быть сведены к идее достойного существования, но, добавлял он, марксизм в силу своего отрицательного отношения к праву идею эту скорее запутал, чем прояснил. С другой стороны, исследование развития либеральной мысли убедило его, что право на достойное существование может рассматриваться как либеральный принцип, выводимый (несмотря на протесты либералов старого покроя) из либеральной концепции прав человека, неотъемлемо присущих самой идее личности — метафизического краеугольного камня либерального мировоззрения. Можно заключить поэтому, что Соловьев занимает важное место в русской либеральной традиции. Его идеи о положительных задачах права и об отношении права и нравственности образуют реальный водораздел между старым и новым либерализмом. <…> Автор монографии о Соловьеве, теоретик права и выдающийся историк философии религии и права князь Евгений Трубецкой также принимал активное участие в либеральном движении, понимаемом в самом широком смысле. Не должны мы также забывать и о целой плеяде вдохновленных Соловьевым религиозных философов, которые вызвали к жизни так называемый религиозный философский ренессанс в России. Многие из них были равнодушны к праву, некоторые очень критично относились к "поклонению праву", свойственному партии кадетов, но в политическом плане они в целом поддерживали программу либералов. Осмеливаюсь предположить, что Соловьев сумел убедить их в тесной связи дела духовного возрождения России, которому все они были глубоко преданны, с делом либерального прогресса. Заслуга Соловьева состояла в том, что он сумел подорвать, если не окончательно уничтожить широко распространенный взгляд о несовместимости либеральных ценностей и христианства. Этот общий смысл его работы имел значительное влияние в России. О нем можно спорить, но его нельзя игнорировать. С точки зрения истории философии права в России значение идей Соловьева не ограничивается формулировкой права на достойное существование. Этот основной принцип нового либерализма стал яблоком раздора между Соловьевым и Чичериным, но это не должно скрыть тот факт, что оба мыслителя энергично выступали против господствующей теории правового нигилизма, прокладывая тем самым дорогу так называемому возрождению естественного права в России. С этой точки зрения Чичерина, Соловьева, Петражицкого и Новгородцева можно правомерно рассматривать как звенья в удивительно последовательной цепи». -
Пётр Щедровицкий | SMD
Несмотря на принципиальные разногласия, Толстой и Чичерин разделяли — или казалось, что разделяли, — один важный этический принцип: нравственность никогда не должна опираться на силу и внедряться принудительно. На деле это было более кажущееся, чем действительное согласие. Толстой считал, что все человеческое поведение должно направляться лишь требованиями христианской любви, тогда как Чичерин никогда не отрицал того, что некоторые правила поведения (как, например, направленные против воровства) должны опираться на насильственно применяемые законы. И если он все же продолжал настаивать на том, что нравственность не должна навязываться силой, то объясняется это чисто терминологическим различием, поскольку термин "нравственность" он употреблял лишь по отношению к тому, что Кант называл "принципами добродетели" в противоположность отрицательным "принципам справедливости". Очевидно, что Соловьев понимал это недостаточно четко. Для него и Чичерин, и Толстой, несмотря на их противоположный подход к праву, отстаивали взгляд, согласно которому нравственность, в отличие от права, не может быть навязана силой. В этом отношении он противостоял им обоим: он назвал эту точку зрения "моральным субъективизмом" и заявил, что без принудительной организации определенного минимума нравственности невозможна никакая нравственность вообще. Этим организованным минимумом нравственности и была для него сфера права. Он считал ее исторически меняющимся и ограниченным в своих масштабах образованием, но, с другой стороны, не соглашался с тем, что некоторые общественно значимые сферы жизни, и особенно — сфера экономики, должны быть принципиально выведены из-под власти правового регулирования. <…> Соловьев отметил, что он не стремился институционализировать абсолютную нравственность, а хотел дать правовое обоснование нравственному минимуму, в частности, в отличие от инквизиторов, он требовал правовых гарантий безусловной свободы совести. Как доказательство того, что он никогда не считал нравственное государство государством неограниченной власти, он воспроизвел свои аргументы за отмену смертной казни. Человеческая жизнь, всегда утверждал он, должна быть абсолютным пределом карательной власти государства. В отличие от него, Чичерин всегда защищал смертную казнь как часть гегелевской теории воздаяния. Действительно, здесь они как бы меняются ролями... <…> … в "Оправдании добра" Соловьев настойчиво развивал положительную функцию права и провозгласил новое законное право — право на достойное существование. Это право, предвосхищавшее так называемые социальные и экономические права человека, полностью отличалось от классического понимания прав человека и целиком подрывало классическую либеральную концепцию, основывавшуюся на идее отрицательной свободы. Для Чичерина такие изменения были абсолютно неприемлемы и более опасны, чем заведомо утопические мечты. Совершенно иным было соотношение новых идей Соловьева и правовой философии нового либерализма в России. Это течение мысли, переживавшее свой расцвет в начале XX столетия, было официально признано партией кадетов. Оно способствовало бурному интеллектуальному развитию в области философии права, внося свой вклад в Серебряный век русской культуры. Наиболее выдающимися философами права в этом направлении были: Лев Петражицкий в Санкт-Петербурге и Павел Новгородцев в Москве, — и оба они формально состояли членами кадетской партии. Последний, широко известный как лидер неоидеалистической школы в русской философии права, находился под прямым влиянием Соловьева. <…> -
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России – 95. Соловьев и русская либеральная традиция «В речи на смерть Соловьева Новгородцев без колебаний отнес его к числу наиболее значительных защитников "идеи права" в философии девятнадцатого столетия. Он восхвалял Соловьева за его непрестанную борьбу против умаления права славянофилами и открытого правового нигилизма Толстого; он полностью соглашался с мыслью Соловьева о необходимости минимума "общественно организованной нравственности", совершенно правильно считая ее оправданием ценности права и государства в рамках религиозного мировоззрения; он отдавал должное приверженности Соловьева свободе, благодаря которой тот пришел к фактическому союзу с либералами-западниками. Кроме того, в начале своей речи Новгородцев нарисовал мрачную картину современного правового сознания, напомнив, что Чичерин и Петражицкий — два наиболее выдающихся представителя двух поколений русских правоведов — охарактеризовали его состояние как кризисное, и выразил надежду, что правовые идеи Соловьева помогут преодолеть этот кризис». А. Валицкий Наш последний очерк о философии права В. С. Соловьева (1853–1900) призван определить его место в российской либеральной традиции. В частности, необходимо отметить, что именно Соловьев был пионером идей социального либерализма в России. Еще одним важным моментом является то, что, несмотря на разногласия с классическим либерализмом Чичерина в «поздний» период своего творчества, Соловьев выступал его единомышленником в борьбе против всех видов «правового позитивизма», с одной стороны, и «правового нигилизма», с другой. Обратимся за пояснениями к третьей главе работы А. Валицкого (1930–2020) «Философия права русского либерализма» (Оксфорд, 1987, русскоязычный перевод – 2012) под названием «Владимир Соловьев: религиозная свобода и возникновение "нового либерализма"». Приводим выдержки из текста: «В предисловии к "Праву и нравственности" Соловьев отметил, что в свете дискуссии об отношении нравственности и права интеллектуальная ситуация в России представляла собой наиболее интересный случай, поскольку именно здесь две крайние позиции этой дискуссии нашли свое наилучшее воплощение. С одной стороны выступал величайший русский писатель Лев Толстой, заявлявший, что любая связь с правом была гибельна для нравственности, с другой стороны находился Чичерин — самый многосторонне образованный и систематичный ум среди русских ученых, утверждавший, что связи с нравственностью были если и не гибельны, то, по крайней мере, безразличны для права. <…> Чичерин был против подчинения права нравственности, но никогда даже отдаленно не считал, что сущность права состоит в команде, и не утверждал, что "право может иметь любое содержание". Разграничение им права и нравственности не предназначалось для защиты ius qua iussum (права как приказа) от ius qua iustum (права как справедливости); фактически оно выражало противопоставление идеалов справедливости (включая "высшие требования справедливости") идеалам любви, то есть такое же противопоставление, которое рассматривал Соловьев в "Критике отвлеченных начал". Таким образом, позиция Чичерина в дискуссии об отношении нравственности и права никоим образом не принимала крайнюю форму; и все же его взгляды можно совершенно оправданно оценить как диаметрально противоположные взглядам Толстого. Правовые позитивисты гораздо более радикально разделяли право и нравственность, но именно по этой причине их совершенно не интересовали такие проблемы, как отношение справедливости и любви. А для этих двух русских мыслителей суть дела состояла именно в этом. <…>