История философии России – 97. Петражицкий русско-польский философ «Польский философ Август Цешковский был первым постгегельянским мыслителем, предложившим программу "философии действия", под которой он понимал философию, которая могла бы служить руководством в сознательном созидании истории (Cieszkowski A. Prolegomena zur Historiosophie. Berlin, 1938). Другой польский философ, Б. Трентовский, в 1843 г. изобрел термин "кибернетика", как название будущей науки о правилах для сознательного управления политическими процессами». А. Валицкий Остановимся отдельно на таком вопросе, как принадлежность Л. И. Петражицкого (1867–1931) российской философской традиции. Так, как правило, поляки считают его «польским», а не «русским» философом, о чем может свидетельствовать хотя бы соответствующая статья в польской Википедии, где он назван «польским философом, работавшим в России». Действительно, влияние польского языка, культурной традиции, «ментальности» и ряда отдельных польских философов на формирование теоретических установок Петражицкого (особенно на его «науку политики права») не подлежит сомнению. С другой стороны, многие его акценты и идеи проясняются лишь с учетом российской философской культуры, в которой прошло его становление как зрелого мыслителя. В четвертой главе работы А. Валицкого (1930–2020) «Философия права русского либерализма» (Оксфорд, 1987, русскоязычный перевод – 2012) под названием «Лев Петражицкий: теория правосознания против правового позитивизма» приводятся аргументы в пользу того, что он был именно «русско-польским философом» в одно и то же время. Приводим выдержки из текста: «Многие русские и советские исследователи считают Петражицкого русским ученым. Польские ученые могли бы с легкостью опровергнуть эту точку зрения, приведя детали его происхождения и указывая на многочисленные случаи, в которых он проявлял польское национальное чувство. С другой стороны, нельзя, да и невозможно отрицать, что до революции он был важной фигурой не только в русской науке, но и в более широком спектре духовной истории России в целом. Таким образом, мы можем согласиться с Тимашевым, назвавшим Петражицкого "великим русско-польским ученым". И было бы уместно добавить, что в общей истории российской мысли он сыграл большую роль, чем в общей истории мысли польской. Иной вопрос — это "польскость" Петражицкого, отраженная в его личности и трудах. Тимашев верно заметил: "Тот факт, что он имел польское происхождение и принадлежал к шляхте, пожалуй, имел определенное значение в формировании личности Петражицкого". Проблему, однако, не следует сводить, как это делает Тимашев, к таким тривиальным замечаниям, например, что акцент Петражицкого был "определенно польским" и что в своих немецких работах он добавлял перед своей фамилией приставку "фон". Для более глубокого понимания значения "польскости" Петражицкого необходимо сделать еще два замечания. Во-первых, причины резкой реакции Петражицкого на "правовой идиотизм" ограниченного правового позитивизма были глубоко закоренены в польской истории. Польша никогда не проходила через период абсолютной монархии; представление о праве как простом приказе легально учрежденной исполнительной власти было совершенно чуждо польской "шляхетской демократии". Польский политический мыслитель XVI в. Вавжинец Гошлицкий выражал общепринятое и глубокое убеждение, когда писал: "Король Польши, опираясь на администрацию своего правительства, правит в соответствии с велением законов, а не по своей воле. Он не может принимать решения, основываясь на своей собственной воле или в удовольствие, но для принятия решения должен получить совет или согласие Сената. Он не мог превысить или отменить их решение, не преступив пределы, которые сенат и законы установили для него".