Несмотря на принципиальные разногласия, Толстой и Чичерин разделяли — или казалось, что разделяли, — один важный этический принцип: нравственность никогда не должна опираться на силу и внедряться принудительно. На деле это было более кажущееся, чем действительное согласие. Толстой считал, что все человеческое поведение должно направляться лишь требованиями христианской любви, тогда как Чичерин никогда не отрицал того, что некоторые правила поведения (как, например, направленные против воровства) должны опираться на насильственно применяемые законы. И если он все же продолжал настаивать на том, что нравственность не должна навязываться силой, то объясняется это чисто терминологическим различием, поскольку термин "нравственность" он употреблял лишь по отношению к тому, что Кант называл "принципами добродетели" в противоположность отрицательным "принципам справедливости". Очевидно, что Соловьев понимал это недостаточно четко. Для него и Чичерин, и Толстой, несмотря на их противоположный подход к праву, отстаивали взгляд, согласно которому нравственность, в отличие от права, не может быть навязана силой. В этом отношении он противостоял им обоим: он назвал эту точку зрения "моральным субъективизмом" и заявил, что без принудительной организации определенного минимума нравственности невозможна никакая нравственность вообще. Этим организованным минимумом нравственности и была для него сфера права. Он считал ее исторически меняющимся и ограниченным в своих масштабах образованием, но, с другой стороны, не соглашался с тем, что некоторые общественно значимые сферы жизни, и особенно — сфера экономики, должны быть принципиально выведены из-под власти правового регулирования. <…> Соловьев отметил, что он не стремился институционализировать абсолютную нравственность, а хотел дать правовое обоснование нравственному минимуму, в частности, в отличие от инквизиторов, он требовал правовых гарантий безусловной свободы совести. Как доказательство того, что он никогда не считал нравственное государство государством неограниченной власти, он воспроизвел свои аргументы за отмену смертной казни. Человеческая жизнь, всегда утверждал он, должна быть абсолютным пределом карательной власти государства. В отличие от него, Чичерин всегда защищал смертную казнь как часть гегелевской теории воздаяния. Действительно, здесь они как бы меняются ролями... <…> … в "Оправдании добра" Соловьев настойчиво развивал положительную функцию права и провозгласил новое законное право — право на достойное существование. Это право, предвосхищавшее так называемые социальные и экономические права человека, полностью отличалось от классического понимания прав человека и целиком подрывало классическую либеральную концепцию, основывавшуюся на идее отрицательной свободы. Для Чичерина такие изменения были абсолютно неприемлемы и более опасны, чем заведомо утопические мечты. Совершенно иным было соотношение новых идей Соловьева и правовой философии нового либерализма в России. Это течение мысли, переживавшее свой расцвет в начале XX столетия, было официально признано партией кадетов. Оно способствовало бурному интеллектуальному развитию в области философии права, внося свой вклад в Серебряный век русской культуры. Наиболее выдающимися философами права в этом направлении были: Лев Петражицкий в Санкт-Петербурге и Павел Новгородцев в Москве, — и оба они формально состояли членами кадетской партии. Последний, широко известный как лидер неоидеалистической школы в русской философии права, находился под прямым влиянием Соловьева. <…>