Кистяковский был убежден, что объяснение происхождения права через командную теорию совершенно ошибочно. Ее основная предпосылка, идея неограниченного суверенитета государства, была в своем существе сравнительно новой теорией. Первоначально право и государство существовали совершенно независимо друг от друга. С течением времени интерес государства к праву стал все более возрастать. Сначала право служило защитником и исполнителем существующих законов, позднее оно стало также интерпретировать их, определять, какие правила являются законами, а какие — нет. Наконец, государство начало создавать совершенно новые законы. Это развитие законодательной деятельности подготовило появление абсолютной монархии, при которой отмена старых законов и создание новых стали исключительной прерогативой государства. Но право, хотя и подчинилось государству, не стало послушным орудием правителей; напротив, его значение постоянно росло, и, в конечном счете, ему удалось установить свое господство над политическими руководителями. Сначала государство просто сочло удобным использовать законы для достижения своих целей, но вскоре стало ясно, что создание законного правового порядка — это не только вопрос выгоды, но необходимость, проистекающая из самой природы государства. С другой стороны, право по своей природе, никогда не оказывает услуг без соответственных компенсаций: каждый пользующийся правом сам должен подчиняться ему. Так начинается новый цикл развития, — право, укрепив государство, стало распространять свою власть и, наконец, установило свое господство над государством. На этом пути возник высший тип государства — правовое государство. <…> Даже подлинно конституционное государство — в отличие от полуконституционного — пытается сохранять некоторые формы "свободного" (т.е. арбитрального) поведения власти и таким образом препятствует пронизыванию всех сфер жизни принципом права. Но этот процесс неуклонен; принцип силы должен уступить принципу права, интересы и цели государства должны определяться правовым порядком и подчиняться ему. <…> Он понимал и то, что чистый правовой порядок — это только идеальный тип в духе понимания Макса Вебера и что идеальные типы не могут воплощаться в эмпирической реальности. Однако эти оговорки не поколебали его удивительного оптимизма. Кистяковский не сомневался, что в конечном счете принцип всеобщего господства права преодолеет все препятствия; он твердо верил в его окончательно возобладание как в национальном, так и в международном масштабе. Неудивительно поэтому, что он тепло принял и решительно поддерживал теорию Г. Краббе, утверждавшего, что принцип неограниченного суверенитета государства устарел и должен быть заменен высшим принципом суверенности права. <…> Он постоянно доказывал, что теоретически невозможно опровергнуть положение о том, что — по крайней мере, в принципе — власть может всецело проникнуться правом и тем самым преобразоваться в феномен права. Неизменной оставалась и его убежденность в том, что будущее принадлежит правовому государству и что иные типы государства представляют собой лишь пережитки уже ушедшего и обреченного исторического прошлого.