Пётр Щедровицкий | SMD. Страница 38
1246
@shchedrovitskiy
Материалы лекций и выступлений философа и методолога Петра Щедровицкого, а также его книг и публикаций.
-
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 151. Славянофильство и Аполлон Григорьев Значение Данилевского в истории русской мысли не исчерпывается его политической доктриной — остается еще его теория «культурно-исторических типов», которая не была всего лишь теоретическим обоснованием панславизма. Чтобы правильно понять эту теорию и ее отношение к славянофильскому учению, следует взглянуть на нее в другой перспективе — в перспективе «косвенных» продолжений славянофильства, с точки зрения эволюции, которую прошла во второй половине века послеславянофильская консервативно-романтическая историософия. В этом плане промежуточным звеном между классическим славянофильством и историософией Данилевского были взгляды Аполлона Григорьева — видного литературного критика и поэта-романтика… А. Валицкий Читать далее: telegra.ph/Istoriy…ev-08-17 -
Пётр Щедровицкий | SMD
На портрете – Н. Я. Данилевский 
-
Пётр Щедровицкий | SMD
В области внутренней политики позиция Данилевского живо напоминала взгляды Самарина: тот же идеал надсословной «социальной монархии», та же антиаристократическая социальная демагогия, то же апологетическое отношение к Великим реформам Александра II. Но в этом последнем пункте взгляды Данилевского претерпели симптоматичную эволюцию, особенно разительную в оценке судебной реформы. Эта реформа, читаем мы в его книге, отнюдь не была подражанием Европе — «специально западное» играло в ней «весьма второстепенную роль», ведь суд присяжных, выносящий приговор «по совести», — это, как показал Хомяков, исконно славянский институт. В третьем, посмертном издании «России и Европы» эти выводы снабжены автокомментарием, перенесенным Страховым из заметок, оставленных (вероятно, в 1880-1881 годах) на полях авторского экземпляра книги. «Все написанное мною здесь — вздор,—утверждал Данилевский. — Реформа только что начиналась, и хотелось верить, а потому и верилось, что она примет разумный характер — на деле она обратилась в иностранную карикатуру. При большей трезвости мысли это можно и должно бы предвидеть». Еще более красноречивой припиской автор снабдил свою оценку суда присяжных. Такой суд, писал он, «есть вздор — форма, соответствующая лишь первобытному эпическому строю народности, а не усложненности государственной». Как видим, Данилевский, недовольный ходом и результатами больших политических процессов семидесятых годов, пережил идейную эволюцию, совершенно параллельную эволюции взглядов Каткова, главного идеолога «контрреформ» Александра III. Заметим, что Катков, также будучи воинствующим панславистом, не мог похвастаться хотя бы отчасти славянофильской родословной, — еще одно подтверждение тезиса, что вместе с «автономизацией» панславизма эта родословная была уже не нужна… ». -
Реклама
-
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 150. Славянофильское мировоззрение и учение Данилевского «Поклонник Данилевского Николай Страхов писал в предисловии к III изданию «России и Европы», что эту книгу «можно назвать целым катехизисом или кодексом славянофильства». «Быть может, со временем Николай Яковлевич Данилевский будет считаться славянофилом по преимуществу, кульминационной точкой в развитии этого направления, писателем, сосредоточившим в себе всю силу славянофильской идеи». Однако, оговаривается Страхов, речь идет о славянофильстве не в узком, историческом значении слова, но в «отвлеченном, общем идеальном смысле»: «Собственно говоря, это вовсе не славянофильство, а особое учение Данилевского, так сказать, „данилевщина", которая включает в себя славянофильство, но не наоборот». А. Валицкий Связь теории культурно-исторических типов Н. Я. Данилевского (1822–1885) и славянофильства – еще одна классическая тема истории русской философии. Как отмечает А. Валицкий (1930–2020) в своей книге «В кругу консервативной утопии. Структуры и метаморфозы русского славянофильства» (Варшава, 1964, русскоязычный перевод – 2019), Данилевский осуществлял косвенный отбор и развивал лишь отдельные элементы славянофильского учения. В других же он резко с ним расходился. Приводим выдержки из текста: «Данилевский — по образованию натуралист, бывший участник кружка Петрашевского, — не разделял пиетета Аксакова: используя славянофильские идеи, он сознательно осуществлял их отбор, сознательно видоизменял их содержание, превращая их в элементы идеологической структуры, отличной от классического славянофильства, построенной на иных основаниях. Теоретик воинствующего панславизма прежде всего должен был отвергнуть славянофильское отношение к государственности: программа захвата Константинополя и создания под патронатом России федерации славянских народов, мощной в экономическом и военном отношении, вступала в противоречие с образом русского православного люда, для которого государство есть «необходимое зло», живущего мирно, по «внутренней правде», в небольших самодостаточных сельских общинах. Следовало пересмотреть и оценку Петра I: его реформы положили в России начало «европейничанью», унизительному для национального достоинства, однако его государственная и военная деятельность создала могущество империи; то, что это совершилось за счет «земли», вовсе не было злом в глазах Данилевского. Но прежде всего радикально менялось понимание исторической миссии русского народа: для славянофилов это была защита «истинно христианских» начал, целостности общества и целостности духа, определенного типа личности и определенного типа социальных связей, которым приписывалась универсальная ценность; для Данилевского призванием русского народа, целью, освящающей любые жестокости русской истории, было создание сильного государственного организма, способного к внешней экспансии, обусловленной исключительно естественно-научными законами развития. <…> Ошибкой славянофилов, утверждал Данилевский, было придание «славянским началам» абсолютной, т. е. общечеловеческой, ценности. В сущности, ту же ошибку совершали западники, отождествляя европейскую цивилизацию с общечеловеческой. Общечеловеческих ценностей не существует: человечество выражает себя в различных «культурно-исторических типах», несопоставимых между собой; их сопоставление и оценка при помощи мнимых общечеловеческих ценностей столь же нелепы, как вопрос, какая из форм растительной жизни — пальма или кипарис, дуб или розан — лучше выражают «идею растения». Славяне, вопреки мнению славянофилов, не призваны к осуществлению общечеловеческой миссии, поскольку такая миссия не может существовать вообще; они также не могут, как целое, осуществлять в своей деятельности «истинно христианские начала», потому что эти начала обязательны только по отношению к индивидам. Лозунг «христианской политики», «мистицизм и сентиментализм» эпохи Священного союза не учитывали того обстоятельства, что бессмертием обладают лишь индивиды, поэтому только от них можно требовать самопожертвования как высшей нормы христианской морали. <…> -
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 149. Рождение панславизма «В области внешней политики важнейшим и притом самым непосредственным продолжением славянофильства был панславизм. Ввиду этой генеалогии, а также потому, что наиболее влиятельным деятелем панславизма был Иван Аксаков, считавшийся верным хранителем наследия классиков славянофильства, последнее нередко прямо отождествлялось с панславизмом — к явному ущербу для понимания обоих этих течений… » А. Валицкий Читать далее: telegra.ph/Istoriy…ma-08-15 -
Пётр Щедровицкий | SMD
-
Пётр Щедровицкий | SMD
Портрет И. С. Аксакова (1823–1886) -
Пётр Щедровицкий | SMD
Подобно Погодину, Аксаков стремился «обрусить» империю, полностью подчинить внутреннюю политику властей русскому национализму, а внешнюю — панславизму, с той только разницей, что Аксаков выражал это стремление более явно, чем мог позволить себе Погодин в николаевскую эпоху; он не боялся резко критиковать правительство и прямо взывать к националистическому крылу общественного мнения. Самым резким выступлением подобного рода стала речь Аксакова в Славянском обществе 22 июня 1878 года. В этой речи он клеймил российских (т.е., в терминологии автора, «петербургских») дипломатов за уступки, сделанные ими на Берлинском конгрессе, и сравнивал их с «нигилистами» вроде Веры Засулич, «лишенными всякого исторического сознания и всякого живого национального чувства». Искренняя субъективная верность славянофильскому учению не уберегла Аксакова от низведения славянофильства до роли стилистического орнамента великодержавного национализма». -
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 149. Рождение панславизма «В области внешней политики важнейшим и притом самым непосредственным продолжением славянофильства был панславизм. Ввиду этой генеалогии, а также потому, что наиболее влиятельным деятелем панславизма был Иван Аксаков, считавшийся верным хранителем наследия классиков славянофильства, последнее нередко прямо отождествлялось с панславизмом — к явному ущербу для понимания обоих этих течений… » А. Валицкий Одним из (скорее, «косвенных») продолжений славянофильства в области внешней политики явился панславизм. Как показывает А. Валицкий (1930–2020) в своей книге «В кругу консервативной утопии. Структуры и метаморфозы русского славянофильства» (Варшава, 1964, русскоязычный перевод – 2019), классическая славянофильская утопия, как ни парадоксально, не придавала столь большого значения «славянскому началу». Славяне имели ценность для славянофилов лишь постольку, поскольку стали хранителями традиции «чистого» восточного христианства. В построениях Киреевского тема славянских народов сама по себе также имела второстепенное значение. Именно поэтому актуально обратиться к прояснению взаимоотношений славянофильского мировоззрения и панславизма. Приводим выдержки из текста: «Отношение славянофильства к панславизму — явление сложное, принимавшее различные формы у разных идеологов и в разное время. Для наших целей достаточно выделить три главных периода в истории этого явления: первый охватывает почти всю николаевскую эпоху — время, когда славянофильство выступало в своем классическом, утопическом виде; второй, промежуточный, приходится примерно на 1853-1861 годы — от кануна Крымской войны до смерти Хомякова и К. Аксакова; третий приходится на время быстрого распространения панславистских идей в русском обществе, а вместе с тем (вопреки тому, что думал об этом Иван Аксаков) все большего отрыва панславизма от славянофильского учения. Кульминационным моментом третьего периода, когда влияние панславизма на внешнюю политику достигло максимума, были годы, предшествовавшие русско-турецкой войне 1877-1878 годов, которая, как известно, закончилась освобождением Болгарии. В первый из этих периодов славянофильство имело еще мало общего с панславизмом. Теоретиком и глашатаем панславизма был тогда Михаил Погодин, лидер националистического крыла официальной идеологии; в сороковые годы среди славянофилов лишь Хомяков проявлял отчетливые, граничившие с панславизмом прославянские симпатии; само наименование «славянофил» означало первоначально не столько друга «братьев-славян», сколько человека, противопоставляющего Россию «чисто славянскую» России вестернизированной. Иван Аксаков, арестованный вместе с Самариным в 1849 году, мог с чистой совестью сообщить полиции следующее об отношении славянофилов к панславистским тенденциям: В панславизм мы не верим и считаем его невозможным, во 1-х, потому, что для этого необходимо было бы единоверие славянских племен, а католицизм Богемии и Польши составляет элемент враждебный, чуждый, не смесимый с элементом православия прочих славян; во 2-х, все отдельные элементы славянских народностей могли раствориться и слиться в целое только в другом, крепчайшем, цельном, могучем элементе, т. е. в русском; в з-х, большая часть славянских племен уже заражена влиянием пустого западного либерализма, который противен духу русского народа и никогда к нему привиться не может. Признаюсь, меня гораздо более всех славян занимает Русь, а брата моего Константина даже упрекают в совершеннейшем равнодушии ко всем славянам, кроме России, и то даже не всей, а собственно Великороссии. -
Пётр Щедровицкий | SMD
Обострение русско-турецких отношений, волна шовинизма, сопутствовавшая действиям русской армии в Молдавии и Валахии, решительно изменили ситуацию. Не только Хомяков восклицал тогда: «Развевайтесь же, знамена! Боевые трубы, звучите!»; в московских архивах сохранился документ, свидетельствующий о том, что теми же настроениями был захвачен Константин Аксаков и что именно ему — наряду с Хомяковым — принадлежит первенство в сочетании славянофильских идей с панславистской политической программой. Речь идет о записке Аксакова «О Восточном вопросе» от 6 февраля 1854 года. Записка начинается с противопоставления кроткого и мирного славянского духа (в наиболее чистом виде представленного Россией) хищной, индивидуалистической и агрессивной Европе — но тон ее вовсе не кроток и не миролюбив. Аксаков провозглашает необходимость «священной войны за веру» против западных союзников Турции, войны во имя исполнения Россией ее «христианского и братского долга» — освобождения всех славян и всех православных от турецкого ига. <…> «Новое московское Евангелие» (как окрестил послание славянофилов сербский филолог и националистический деятель Дьюро Даничич), вообще говоря, не вызвало восторга у сербов. Правда, его защищали сербские «русофилы», зато решительно осудили прогрессивные националистические группировки. Видный историк-националист Стоян Новакович признал послание «К сербам» проявлением российских притязаний на политическую гегемонию в славянском мире, а в подтверждение этой оценки привел следующую цитату из программной передовой статьи газеты «День», издававшейся И. Аксаковым: «Освободить из-под материального и духовного гнета народы славянские и даровать им дар самостоятельного духовного, пожалуй, политического бытия под сению могущественных крыл русского орла — вот историческое призвание, нравственное право и обязанность России». <…> Иван Аксаков, несомненно, служит ярким примером эволюции славянофильства в направлении великодержавного национализма и крайней общественно-политической реакции; своей конечной точки эта эволюция достигла в сближении Аксакова с реакционной придворной группировкой, в его дружбе с печально известным обер-прокурором Синода К. Победоносцевым, а также в официальных соболезнованиях Александра III по поводу кончины Аксакова. То обстоятельство, что лидер панславистов не дошел до геркулесовых столпов реакции, не отождествился до конца с ультрареакционером Победоносцевым, должно быть принято во внимание, но ничего не меняет в общей картине его политической эволюции». <…> Не стоит также, как мы полагаем, подробно анализировать содержание первого тома «Сочинений» Аксакова, где собраны его статьи и выступления, посвященные славянскому вопросу. Мы найдем здесь все дежурные панславистские мотивы — противопоставление славянства Европе, особенно резкие нападки на Англию, осуждение поляков как изменников делу славянства, лозунг захвата Константинополя и создания «под сенью крыльев русского орла» могущественной федерации освобожденных славянских народов, — но оригинального историософического синтеза мы здесь не отыщем. Существенно для нас лишь то, что этот панславизм — независимо от намерений Аксакова — играл по отношению к классическому славянофильскому учению деструктивную роль, отвлекая внимание от его сердцевинного содержания. Интерес к славянским народам как хранителям — будто бы — высших нравственных начал, и прежде всего «общинного начала», интерес к славянским странам как арене возможного осуществления славянофильской утопии (что заметно еще в послании «К сербам») подверглись знаменательному смещению в сторону рассуждений, связанных с определенной внешней политикой, тождественной и сознательно отождествляемой с великодержавными интересами России. <…> -
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 148. Самарин и Кошелев в крестьянской реформе «Как Самарин, так и Кошелев были членами дворянских губернских комиссий (Самарин в Самаре, Кошелев в Рязани); что характерно, оба хотели попасть в эти комиссии не путем выборов, а по назначению от правительства — это обеспечивало им большую независимость от реакционно настроенных членов, избранных от дворянства. Но сходство не было полным: Самарин и Черкасский, сторонники реформы исключительно «сверху», советовали Кошелеву вообще не участвовать в собраниях избранных рязанских членов, выступая лишь в качестве члена от правительства; Кошелев, отнюдь не стесняясь использовать свои правительственные прерогативы, отвергал эти советы, полагая, что решения по государственным делам должны приниматься с учетом мнения «поверенных от земли». Несовпадение мнений обозначилось еще резче в связи с созданием в 1859 году правительственных редакционных комиссий: Самарин и Черкасский вошли в их состав, а Кошелев был обойден, что, разумеется, усилило его неприязнь к «бюрократии». Но этому обстоятельству не следует придавать решающего значения. Корни политических расхождений между Самариным и Кошелевым лежали гораздо глубже: автор «Писем из Риги» уже в сороковые годы был апологетом централизованной, бюрократической «социальной монархии», тогда как Кошелев всегда склонялся к антибюрократическому либерализму и уже в 1855 году в записке на высочайшее имя «О денежных средствах России» предложил созвать «выборных от всей земли русской»… » А. Валицкий Читать далее: telegra.ph/Istoriy…me-08-14 -
Пётр Щедровицкий | SMD
На портрете – А. В. Кошелев 
-
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 148. Самарин и Кошелев в крестьянской реформе «Как Самарин, так и Кошелев были членами дворянских губернских комиссий (Самарин в Самаре, Кошелев в Рязани); что характерно, оба хотели попасть в эти комиссии не путем выборов, а по назначению от правительства — это обеспечивало им большую независимость от реакционно настроенных членов, избранных от дворянства. Но сходство не было полным: Самарин и Черкасский, сторонники реформы исключительно «сверху», советовали Кошелеву вообще не участвовать в собраниях избранных рязанских членов, выступая лишь в качестве члена от правительства; Кошелев, отнюдь не стесняясь использовать свои правительственные прерогативы, отвергал эти советы, полагая, что решения по государственным делам должны приниматься с учетом мнения «поверенных от земли». Несовпадение мнений обозначилось еще резче в связи с созданием в 1859 году правительственных редакционных комиссий: Самарин и Черкасский вошли в их состав, а Кошелев был обойден, что, разумеется, усилило его неприязнь к «бюрократии». Но этому обстоятельству не следует придавать решающего значения. Корни политических расхождений между Самариным и Кошелевым лежали гораздо глубже: автор «Писем из Риги» уже в сороковые годы был апологетом централизованной, бюрократической «социальной монархии», тогда как Кошелев всегда склонялся к антибюрократическому либерализму и уже в 1855 году в записке на высочайшее имя «О денежных средствах России» предложил созвать «выборных от всей земли русской»… » А. Валицкий Продолжаем рассказ о формировании двух «прямых» продолжений славянофильства в рамках «дворянского либерализма»: «антиконституционного» и «параконституционного». Как отмечает А. Валицкий (1930–2020) в своей книге «В кругу консервативной утопии. Структуры и метаморфозы русского славянофильства» (Варшава, 1964, русскоязычный перевод – 2019), первую группу возглавлял Ю. Ф. Самарин – сторонник «реформ сверху», строгого бюрократического аппарата и централизации. Вторую – А. И. Кошелев, защитник «земли», недоверчиво относившийся к государственным инициативам, «попечительности». Этот раскол в лагере «младших» славянофилов отчетливо проявился в ходе подготовки крестьянской реформы 1861 года. Этот раскол обозначил две альтернативные перспективы в консервативном лагере: либералов-государственников, ориентирующихся на бюрократию и надсословную царскую власть, и либеральных консерваторов, ориентирующихся на дворянство и народ. Приводим выдержки из текста: «Первый открытый конфликт не заставил себя долго ждать. Помещики, опасавшиеся за судьбу своих имений и недовольные бюрократическим способом проведения реформы, стали выказывать склонность к олигархической конституции; центром кристаллизации этих стремлений было окружение сенатора Безобразова. Члены губернских комитетов начали приезжать в Петербург, чтобы оказать влияние на работу редакционных комиссий; фактический руководитель комиссий, друг и идейный соратник Самарина Николай Муравьев, ответил на это запиской, в которой предостерегал императора перед антинародными и вместе с тем антигосударственными происками дворянства. В результате были опубликованы инструкции, согласно которым роль членов от дворянства ограничивалась ответами на вопросы комиссий; им запрещалось устраивать публичные собрания и обращаться к власти с какими-либо коллективными прошениями. Эти инструкции вызвали протесты, среди лидеров которых оказался и Кошелев; протесты, в свою очередь, встретили решительный отпор со стороны «бюрократии», представленной, в частности, Самариным и Черкасским. Неудивительно, что дружеские отношения между славянофильскими деятелями стали заметно холоднее. <…> Кошелев занимал в ней промежуточную позицию: его политическая программа предполагала сближение царя с «народом» (т.е. прежде всего с дворянством) путем созыва в Москве общероссийской Земской думы — представительного совещательного органа, который ограничивал бы и уравновешивал собой петербургскую бюрократию. Этой программе, впервые изложенной в двух брошюрах, напечатанных в Лейпциге в 1862 году, он оставался верен до конца жизни. -
Пётр Щедровицкий | SMD
Тон и стиль обеих брошюр были гораздо смелее содержавшихся в них требований. Пришло время, писал Кошелев, доказать делом, что вместе с крепостной зависимостью уничтожена зависимость дворянства от бюрократии. История России показывает, что выборное представительство может прекрасно сочетаться с самодержавием. Бюрократия стала ненавистна всем; добрая воля царя не может принести результатов, потому что бюрократия сводит на нет все его планы; именно она попирает правопорядок, подавляет свободу слова и общественную инициативу; именно она исказила крестьянскую реформу; в ней причина возрастающей враждебности народа к дворянству — сословию, проявившему истинный патриотизм в деле уничтожения крепостничества. Созыв Думы будет возвращением к старой русской традиции, а не искусственным насаждением западного конституционализма; России нужен самодержавный царь, ибо лишь он может обеспечить равновесие различных сословных интересов, стоя над ними. <…> Эта программа — скорее параконституционная, чем конституционная, — встретила решительное осуждение со стороны Самарина. Идеолог бюрократической и социальной «народной монархии» всерьез опасался, что правительство Александра II пойдет на уступки дворянскому общественному мнению и «ребяческие затеи» Кошелева, чего доброго, осуществятся. Чтобы этому противодействовать, Самарин провел идеологическую мобилизацию противников дворянского конституционализма; из-под его пера вышел, в частности, антиконституционный манифест (1862), распространявшийся среди дворянства в списках, так как Иван Аксаков, симпатизировавший Кошелеву, не решился напечатать его в славянофильской газете «День». Диапазон аргументов манифеста был очень широк — от критики олигархических тенденций и апологии «народности» самодержавия до устрашения дворянства возможностью направленного против него союза между царем и народом. «Народной конституции, — писал Самарин, — у нас пока еще быть не может, а конституция не народная, то есть господство меньшинства, действующего без доверенности от имени большинства, есть ложь и обман». Под этими словами, взятыми вне контекста, могли бы подписаться народнические идеологи, провозглашавшие примат «социальных» вопросов над «политическими» и резко осуждавшие «антинародность» конституционной программы. Но контекст этого высказывания у Самарина указывал на то, что славянофильский критик конституционализма взывал к «народности» во имя специфически понимаемых интересов дворянства. Бюрократическое самодержавие, рассуждал он, — единственный реальный гарант интересов дворянства; отказ от политических притязаний в пользу «надсословной», неограниченной царской власти — это цена, которую дворянство должно заплатить за сохранение своего положения в обществе; предлагаемая Кошелевым Земская дума стала бы ареной безответственных выступлений, которые вызвали бы недовольство как царя, так и народа, способствуя прямому союзу между самодержавием и крестьянством. <…> О многом говорит также объяснение Самарина — крайне «приземленное» в своей искренности, — почему крестьянскую реформу следовало осуществить непременно «бюрократическим» путем. Творцы реформы понимали, что она разочарует крестьян; перед лицом горькой правды те не могли утешаться иллюзорным образом дворянства, «стоящего во главе народа и пользующегося его доверием». <…> Как непохоже все это на славянофильскую утопию, на «любовь к народу» и фанатичную принципиальность, которую столь ценил у славянофилов — в том числе у Самарина — Александр Герцен! Перевод славянофильства «в практическую плоскость» в идеологических построениях Самарина и Кошелева умертвил благородный и возвышенный дух славянофильской утопии, хотя отдельные ее элементы продолжали существовать, мистифицируя и маскируя различно понимаемые, но всегда реальные классовые интересы дворянства. Мировоззренческой основой обеих этих политических программ была, несомненно, автономизация различных аспектов, различных мотивов славянофильского историософического синтеза. -
Пётр Щедровицкий | SMD
Самаринская апология бюрократического государства имела не много общего с убеждением Константина Аксакова, что государственность как таковая есть бездушный механизм, «начало зла, внешнего принуждения», — но ведь тот же Аксаков заявлял, что в России никогда не было аристократии, что русское дворянство было, в сущности, сословием «служилых людей», что люди «земли» не пытались ограничить царскую власть и — если их не просили об этом — не вмешивались в дела государства. Флирт Кошелева с западным либерализмом явно противоречил духу славянофильской утопии — но ведь он имел полное право ссылаться на славянофильскую критику бюрократического абсолютизма послепетровской эпохи, на мысль о сближении государства с «землей», на идеализацию древнерусских представительных институтов и призыв к их возрождению. Понятно, что «очищение» славянофильства от утопических элементов способствовало небывалому распространению славянофильских идей среди дворянских земских деятелей; в соответствии с духом времени особый успех в этой среде имело славянофильство в версии Кошелева, предлагавшее идеальную платформу для консервативных либералов из дворянства, враждебных к «бюрократии», но не готовых к явному конституционализму. К наиболее влиятельным деятелям этой группы относился Дмитрий Шипов, многолетний председатель Московской губернской земской управы (пост, имевший символическое значение с точки зрения славянофильского учения), а после 1905 года один из основателей партии октябристов, а также сыновья Хомякова — Дмитрий, идеолог «самобытного», патерналистского самодержавия, видный светский деятель православной церкви, и Николай, впоследствии октябрист, избранный в 1907 году председателем III Государственной думы. <…> … стоит все же сослаться на проницательный и ядовитый разбор шиповской программы в статье П. Милюкова «Новый вариант славянофильской политической доктрины». Будущий руководитель кадетской партии верно заметил, что антиконституционные тирады эпигонов славянофильства, в сущности, служат прикрытием конституционной программы, с той только разницей, что программа эта до крайности труслива, антидемократична и явно отстаивает сословные интересы дворянства». -
Реклама
-
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 147. Политизация славянофильства «К непосредственным продолжениям славянофильства относится прежде всего славянофильствующее крыло дворянского либерализма. В данном случае речь идет не о либерализме как мировоззренческой категории, определенной социальной философии и определенном, противостоящем консерватизму «стиле мышления», но о русском пореформенном дворянском либерализме как политическом течении. Его отличительной чертой были не столько общие мировоззренческие посылки, сколько общие практические цели, прямо вытекающие из «несублимированных» классовых интересов дворянства. Принадлежность к либерализму, понимаемому таким образом, определялась объективными критериями, а именно: отношение к революции и аграрному вопросу, защита помещичьего, «прусского» пути развития капитализма. Итак, речь идет не об определенном мировоззрении, а об определенной политике, целью которой было, с одной стороны, приспособление дворянства к требованиям нового строя, с другой — максимальное приспособление нового строя к требованиям дворянства. Идеологические обоснования этой политики могли быть самыми разными: от западнических до славянофильских, от частичной адаптации буржуазного либерализма до его отрицания, но всегда, даже в случае крайне западнической ориентации, мы имеем дело с отказом от генеалогической связи с Просвещением и от радикализма либеральной утопии… » А. Валицкий Читать далее: telegra.ph/Istoriy…va-08-13 -
Пётр Щедровицкий | SMD
Портрет Ю. Ф. Самарина 
-
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 147. Политизация славянофильства «К непосредственным продолжениям славянофильства относится прежде всего славянофильствующее крыло дворянского либерализма. В данном случае речь идет не о либерализме как мировоззренческой категории, определенной социальной философии и определенном, противостоящем консерватизму «стиле мышления», но о русском пореформенном дворянском либерализме как политическом течении. Его отличительной чертой были не столько общие мировоззренческие посылки, сколько общие практические цели, прямо вытекающие из «несублимированных» классовых интересов дворянства. Принадлежность к либерализму, понимаемому таким образом, определялась объективными критериями, а именно: отношение к революции и аграрному вопросу, защита помещичьего, «прусского» пути развития капитализма. Итак, речь идет не об определенном мировоззрении, а об определенной политике, целью которой было, с одной стороны, приспособление дворянства к требованиям нового строя, с другой — максимальное приспособление нового строя к требованиям дворянства. Идеологические обоснования этой политики могли быть самыми разными: от западнических до славянофильских, от частичной адаптации буржуазного либерализма до его отрицания, но всегда, даже в случае крайне западнической ориентации, мы имеем дело с отказом от генеалогической связи с Просвещением и от радикализма либеральной утопии… » А. Валицкий Тема нашего очерка – первый продукт дезинтеграции славянофильской утопии, а именно (при всей условности термина): «дворянский либерализм» (яркий представители – Ю. Ф. Самарин и В. А. Черкасский). Как отмечает А. Валицкий (1930–2020) в своей книге «В кругу консервативной утопии. Структуры и метаморфозы русского славянофильства» (Варшава, 1964, русскоязычный перевод – 2019), в рамках этого пресловутого «дворянского либерализма» можно выделить «антиконституционное» (Самарин) и «параконституционное» (Кошелев) направления. Кроме того, подчеркнем, что «либерализм» в данном контексте понимается скорее как социально-политическая идеология, нежели целостное мировоззрение. В данном очерке мы подробнее остановимся на сопоставлении идей Самарина – «антиконституционного» дворянского либерала и апологета бюрократизации – и Кошелева – «параконституционалиста» и противника централизаторски-бюрократических тенденций в экономико-политической сфере. Приводим выдержки из текста: «Эпигоны славянофильства были главными идеологами правого крыла дворянского либерализма; их отличало стремление к сохранению общины как института, препятствующего социальной дифференциации крестьянства, национализм, ставка на самодержавие и продиктованная страхом неприязнь к любым серьезным попыткам либерализации политического режима. Впрочем, по этому последнему вопросу не было полного единства. Самарин и Черкасский сочетали либерализм в аграрном вопросе с последовательной враждебностью к конституционализму. Кошелев и (в шестидесятые годы) Иван Аксаков занимали промежуточную позицию: формально открещиваясь от конституционализма, они требовали ограничения всевластия бюрократии, предлагали созыв общерусского Земского собора, наделенного совещательным голосом и не имеющего будто бы ничего общего с западноевропейским парламентаризмом. Это различие (здесь лишь едва намеченное) отчетливо проявилось уже в период подготовки крестьянской реформы и со временем углублялось все больше, что позволяет выделить два течения внутри славянофильского «либерализма».