История философии России — 149. Рождение панславизма «В области внешней политики важнейшим и притом самым непосредственным продолжением славянофильства был панславизм. Ввиду этой генеалогии, а также потому, что наиболее влиятельным деятелем панславизма был Иван Аксаков, считавшийся верным хранителем наследия классиков славянофильства, последнее нередко прямо отождествлялось с панславизмом — к явному ущербу для понимания обоих этих течений… » А. Валицкий Одним из (скорее, «косвенных») продолжений славянофильства в области внешней политики явился панславизм. Как показывает А. Валицкий (1930–2020) в своей книге «В кругу консервативной утопии. Структуры и метаморфозы русского славянофильства» (Варшава, 1964, русскоязычный перевод – 2019), классическая славянофильская утопия, как ни парадоксально, не придавала столь большого значения «славянскому началу». Славяне имели ценность для славянофилов лишь постольку, поскольку стали хранителями традиции «чистого» восточного христианства. В построениях Киреевского тема славянских народов сама по себе также имела второстепенное значение. Именно поэтому актуально обратиться к прояснению взаимоотношений славянофильского мировоззрения и панславизма. Приводим выдержки из текста: «Отношение славянофильства к панславизму — явление сложное, принимавшее различные формы у разных идеологов и в разное время. Для наших целей достаточно выделить три главных периода в истории этого явления: первый охватывает почти всю николаевскую эпоху — время, когда славянофильство выступало в своем классическом, утопическом виде; второй, промежуточный, приходится примерно на 1853-1861 годы — от кануна Крымской войны до смерти Хомякова и К. Аксакова; третий приходится на время быстрого распространения панславистских идей в русском обществе, а вместе с тем (вопреки тому, что думал об этом Иван Аксаков) все большего отрыва панславизма от славянофильского учения. Кульминационным моментом третьего периода, когда влияние панславизма на внешнюю политику достигло максимума, были годы, предшествовавшие русско-турецкой войне 1877-1878 годов, которая, как известно, закончилась освобождением Болгарии. В первый из этих периодов славянофильство имело еще мало общего с панславизмом. Теоретиком и глашатаем панславизма был тогда Михаил Погодин, лидер националистического крыла официальной идеологии; в сороковые годы среди славянофилов лишь Хомяков проявлял отчетливые, граничившие с панславизмом прославянские симпатии; само наименование «славянофил» означало первоначально не столько друга «братьев-славян», сколько человека, противопоставляющего Россию «чисто славянскую» России вестернизированной. Иван Аксаков, арестованный вместе с Самариным в 1849 году, мог с чистой совестью сообщить полиции следующее об отношении славянофилов к панславистским тенденциям: В панславизм мы не верим и считаем его невозможным, во 1-х, потому, что для этого необходимо было бы единоверие славянских племен, а католицизм Богемии и Польши составляет элемент враждебный, чуждый, не смесимый с элементом православия прочих славян; во 2-х, все отдельные элементы славянских народностей могли раствориться и слиться в целое только в другом, крепчайшем, цельном, могучем элементе, т. е. в русском; в з-х, большая часть славянских племен уже заражена влиянием пустого западного либерализма, который противен духу русского народа и никогда к нему привиться не может. Признаюсь, меня гораздо более всех славян занимает Русь, а брата моего Константина даже упрекают в совершеннейшем равнодушии ко всем славянам, кроме России, и то даже не всей, а собственно Великороссии.