Обострение русско-турецких отношений, волна шовинизма, сопутствовавшая действиям русской армии в Молдавии и Валахии, решительно изменили ситуацию. Не только Хомяков восклицал тогда: «Развевайтесь же, знамена! Боевые трубы, звучите!»; в московских архивах сохранился документ, свидетельствующий о том, что теми же настроениями был захвачен Константин Аксаков и что именно ему — наряду с Хомяковым — принадлежит первенство в сочетании славянофильских идей с панславистской политической программой. Речь идет о записке Аксакова «О Восточном вопросе» от 6 февраля 1854 года. Записка начинается с противопоставления кроткого и мирного славянского духа (в наиболее чистом виде представленного Россией) хищной, индивидуалистической и агрессивной Европе — но тон ее вовсе не кроток и не миролюбив. Аксаков провозглашает необходимость «священной войны за веру» против западных союзников Турции, войны во имя исполнения Россией ее «христианского и братского долга» — освобождения всех славян и всех православных от турецкого ига. <…> «Новое московское Евангелие» (как окрестил послание славянофилов сербский филолог и националистический деятель Дьюро Даничич), вообще говоря, не вызвало восторга у сербов. Правда, его защищали сербские «русофилы», зато решительно осудили прогрессивные националистические группировки. Видный историк-националист Стоян Новакович признал послание «К сербам» проявлением российских притязаний на политическую гегемонию в славянском мире, а в подтверждение этой оценки привел следующую цитату из программной передовой статьи газеты «День», издававшейся И. Аксаковым: «Освободить из-под материального и духовного гнета народы славянские и даровать им дар самостоятельного духовного, пожалуй, политического бытия под сению могущественных крыл русского орла — вот историческое призвание, нравственное право и обязанность России». <…> Иван Аксаков, несомненно, служит ярким примером эволюции славянофильства в направлении великодержавного национализма и крайней общественно-политической реакции; своей конечной точки эта эволюция достигла в сближении Аксакова с реакционной придворной группировкой, в его дружбе с печально известным обер-прокурором Синода К. Победоносцевым, а также в официальных соболезнованиях Александра III по поводу кончины Аксакова. То обстоятельство, что лидер панславистов не дошел до геркулесовых столпов реакции, не отождествился до конца с ультрареакционером Победоносцевым, должно быть принято во внимание, но ничего не меняет в общей картине его политической эволюции». <…> Не стоит также, как мы полагаем, подробно анализировать содержание первого тома «Сочинений» Аксакова, где собраны его статьи и выступления, посвященные славянскому вопросу. Мы найдем здесь все дежурные панславистские мотивы — противопоставление славянства Европе, особенно резкие нападки на Англию, осуждение поляков как изменников делу славянства, лозунг захвата Константинополя и создания «под сенью крыльев русского орла» могущественной федерации освобожденных славянских народов, — но оригинального историософического синтеза мы здесь не отыщем. Существенно для нас лишь то, что этот панславизм — независимо от намерений Аксакова — играл по отношению к классическому славянофильскому учению деструктивную роль, отвлекая внимание от его сердцевинного содержания. Интерес к славянским народам как хранителям — будто бы — высших нравственных начал, и прежде всего «общинного начала», интерес к славянским странам как арене возможного осуществления славянофильской утопии (что заметно еще в послании «К сербам») подверглись знаменательному смещению в сторону рассуждений, связанных с определенной внешней политикой, тождественной и сознательно отождествляемой с великодержавными интересами России. <…>