В области внутренней политики позиция Данилевского живо напоминала взгляды Самарина: тот же идеал надсословной «социальной монархии», та же антиаристократическая социальная демагогия, то же апологетическое отношение к Великим реформам Александра II. Но в этом последнем пункте взгляды Данилевского претерпели симптоматичную эволюцию, особенно разительную в оценке судебной реформы. Эта реформа, читаем мы в его книге, отнюдь не была подражанием Европе — «специально западное» играло в ней «весьма второстепенную роль», ведь суд присяжных, выносящий приговор «по совести», — это, как показал Хомяков, исконно славянский институт. В третьем, посмертном издании «России и Европы» эти выводы снабжены автокомментарием, перенесенным Страховым из заметок, оставленных (вероятно, в 1880-1881 годах) на полях авторского экземпляра книги. «Все написанное мною здесь — вздор,—утверждал Данилевский. — Реформа только что начиналась, и хотелось верить, а потому и верилось, что она примет разумный характер — на деле она обратилась в иностранную карикатуру. При большей трезвости мысли это можно и должно бы предвидеть». Еще более красноречивой припиской автор снабдил свою оценку суда присяжных. Такой суд, писал он, «есть вздор — форма, соответствующая лишь первобытному эпическому строю народности, а не усложненности государственной». Как видим, Данилевский, недовольный ходом и результатами больших политических процессов семидесятых годов, пережил идейную эволюцию, совершенно параллельную эволюции взглядов Каткова, главного идеолога «контрреформ» Александра III. Заметим, что Катков, также будучи воинствующим панславистом, не мог похвастаться хотя бы отчасти славянофильской родословной, — еще одно подтверждение тезиса, что вместе с «автономизацией» панславизма эта родословная была уже не нужна… ».