Философ Максим Велецкий не оставил без ответа мою критику его концепции, хотя и не согласился с ней. Впрочем, я этого и не ждал. Какие же это дебаты тогда бы были? Итак, у г-на Велецкого всё ещё «не вызывает никаких сомнений», что была некая «хтоническая религия с земледельческим культом Матери-Земли, которая предшествовала небесной религии индоевропейцев и восходила к минойской и крито-микенской эпохе». Напомню, он убеждён, будто эта религия и была народной, тем, во что веровали греческие простолюдины, тогда как Гомер, на его взгляд, описал веру аристократии. Эта гипотетическая религия, по г-ну Велецкому, была матриархальной, включала в себя орфизм и Элевсинские мистерии, крайне напоминала христианство, и в итоге, по г-ну Велецкому, оказывается, что с приходом оного мало что изменилось. Он остался непреклонен, несмотря на то, что я возражал по всем пунктам. (Хотя, может, и не остался? Ведь Максим пишет, что я «прав в главном своем выводе» — о том, что все греки верили в одно и то же, в олимпийских богов. Ну что же, тут можно бы и закончить? Нет, конечно, ведь есть ряд нюансов.) Придётся повторить, но быть подробнее. Никакой «гомеровской религии» и не может быть, ибо Гомер писал для практически неверующих людей. Его дело продолжили Гекатей и Ксенофан, религию уже откровенно высмеявшие. Но не потому, что описанные аэдом боги так плохи, как думает г-н Велецкий; наоборот, плохи они, потому что греки тогда уже дошли до той степени рационального мышления, которую мы настигли в эпоху Просвещения. Недаром Бертран Рассел называет гомеровскую непочтительность к богам «вольтеровской»... Так, для Игоря Сурикова «совершенно несомненно», что «по сравнению с более ранними древними обществами, да даже и по сравнению с более поздними … античное греческое было несоизмеримо, на много порядков более рациональным». Он считает «вполне закономерным, что один и тот же народ … создал гомеровские поэмы и породил первые в истории мировой культуры философские системы». Иначе говоря, не богов отвергли из-за Гомера, а Гомер выражал тенденцию к неверию, к отказу от сверхъестественного, к философии и науке. В этом и состояла потребность, духовный запрос греков, а не к очищению или спасению, как воображает г-н Велецкий; греки ещё не были так жалки. В общем, у Гомера мы видим не веру для аристократии, но мотивы той самой народной веры, которую он пересказал с юмором для развлечения аристократов, а вера аристократии была отсутствием веры. Являлись ли поэмы Гомера «синонимом греческой религии», как думает автор «Тетрадей», главным источником знаний о богах? Нет, это не так. Так это было для нас в XIX в., но сами древние считали иначе. Описанное Гомером вовсе не стало общепринятым. Достаточно сказать, что даже в Афинах, где Гомера впервые записали, Зевса не считали отцом богов, им полагали Аполлона: тот, кто хотел стать гражданином, по Аристотелю, должен был иметь алтарь Аполлона-Отца и Зевса-Брата. Г-н Велецкий считает, что Гомер установил столь авторитетный канон, что даже Платон из-за этого считал Зевса главным богом... Очередное заблуждение, Платон в «Эвфидеме» заявляет иное: «нет никакого Зевса Отчего, но существует только Аполлон Отчий». Максим спрашивает также, если Гомер не был религиозным авторитетом, то почему его тогда ненавидят Гераклита с Платоном. Хочется спросить, читал ли он сам этих авторов — ни один из них не нападает на Гомера за то, что тот автор альтернативной религии. Цитату Гераклита вообще Максим обрезал — тот хочет выгнать и высечь не только Гомера, но и Архилоха. Последний ничего религиозного не писал; неприязнь Гераклита, таким образом, именно против поэтов. То же верно и для Платона, тот мечтал выстроить тоталитарное государство, в котором были бы под запретом вообще все поэты, а не только Гомер. Итак, всё то, что автор вообразил «прописными истинами», оказалось его заблуждениями.