Итак, греки преодолели «норму». Их, в отличие от всех остальных, интересовало не только то, что можно применить здесь и сейчас, но совсем даже напротив — непрактичное их влекло куда больше, настолько, что чем больше знание имело применимости, тем более оно ими презиралось... Надо сказать, современная школа наследует эту черту напрямую от древних. Неправда ли, что в наши дни многие, кого изрядно утомляла чрезмерная умозрительность школьной математики, задавались вопросом, зачем это вообще изучать, как это пригодится в жизни? Те, кто в итоге осмеливался задать вопрос такого рода, в ответ скорее всего слышали мысль, восходящую к цитате, приписываемой Ломоносову, что-де «математика ум в порядок приводит», слышали те или иные уверения в том, что изучаемое ими с таким трудом всё-таки к чему приложимо, применимо, в общем, вовсе не бессмысленно, а очень даже нужно. Такие ответы, однако, являются потешным рационализаторством тех, кто и сам не в курсе, чем он тут занимается. Те, кто к ним прибегает, тоже убеждены, что всякое знание изучается для вполне конкретной цели, есть приложение к чему-либо, нужно, чтобы зарабатывать в поте лица на кусок хлеба. Школа, однако, задумывалась вовсе не как заведение, где даются полезные знания, она как раз и должна обучать такому, что принципиально не пригождается. Знание, которое нужно для выживания, для труда, греки считали откровенно позорным, уделом ремесленников, батраков или рабов, общем, всяких непрестижных слоёв общества. Таким в школе делать нечего, им надо в училища, где дают полезные знания, а школы для другого. Собственно, термин σχολή («схолэ»), от которого происходит слово «школа», означает «досуг», «свободное время». Схолэ было способом продемонстрировать свою принадлежность к сливкам общества, показав, что это самое время у тебя в наличии: занимавшийся изучением такого, что было ценно только само по себе, а не зачем-то, чистым познанием, чем-то, что в принципе не способно быть ремеслом, чем-то, что может прокормить, практиковал т.н. «демонстративное потребление»: он показывал, что может себе такое позволить, что не нуждается в обучении тому, что нужно будет для пропитания. Схолэ, таким образом, противопоставлялось ремеслу, или τέχνη («технэ»). Тот, кто занимался технэ, к схолэ, т.е. науке и философии, уже не мог быть пригоден: так, Платон в «Государстве» сетовал, что «философия привлекает многих людей, непригодных к занятиям ею, поскольку их тела деформированы производственным трудом, а их души искалечены ремесленной деятельностью» (на заметку некоторым, к слову). Характерно, что Платон ненавидел софистов в том числе потому, что они обучали риторике, практичному навыку, далеко не схолэ. Тогда как знание, наука (ἐπιστήμη, «эпистеме»), по Аристотелю имела отношение только к теории (θεωρία); технэ же, тесно связанной практикой (πρᾶξις, «праксис»), в этом было отказано. Наилучшим способом жит древними полагался, соответственно, βίος θεωρητικός («биос теоретикос»), «созерцательный образ жизни». Кто же не обладал престижным непрактичным знанием, настолько не уважался, что по отношению к нему можно было, например, не соблюдать договоров. Так, Стрепсид, герой Аристофана, отказывается возвращать долг кредиторам, потому что те не разбираются в τά μετέωρα («та метеора»), астрономии. Последнее, надо сказать, вполне актуально; я знавал человека, над которым посмеивались, как над простачком из-за того, что он был не в курсе, что Солнце больше Земли, и постоянно под разными предлогами отказывались отдавать занятую внушительную сумму. (Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 7/31)