Как уже отмечалось, на Востоке не только не было принято строить те ужасные доказательства, которые нам всем так надоели ещё со школы, но о них даже не имелось и представления, никто в принципе не понимал, что такие вообще могут быть. Всё изменили греки. Но почему так вышло? Почему никому до них этого не пришло в голову? Зачем, спрашивает Зайцев, «Фалес Милетский стал доказывать геометрические соотношения, которые были давно известны вавилонянам, легко проверяются измерением и до той поры не вызывали ни у кого желания обосновать их цепочкой рассуждений? Почему Анаксимандр попытался создать механическую модель солнечной системы, явно ненужную ни для поддержания в порядке календаря, ни для мореплавания?» Всё оказывается довольно просто. Ведь от того, что Фалес или Пифагор принялись доказывать всем известные истины, поменялось немногое, не так ли? По крайней мере, поначалу. Их деятельность не несла никакой видимой пользы... Полезность их проявилась много позднее, предсказать её было нельзя, да о ней и не думали. Поэтому она не могла бы осуществиться в каком-либо обществе, кроме древнегреческого. Где угодно за пределами Греции то, чем занимались первые греческие учёные и философы, было бы немедленно пресечено; как минимум, оно не встретило бы никакого поощрения и быстро бы завершилось. В абсолютном большинстве обществ дозволяется только та деятельность, которая понятным, очевидным для всех образом полезна, причём в самой краткосрочной перспективе; всё же непривычное, необычное не допускается, экспериментальное, опытное нимало не уважается, но, против, подавляется. А.И. указывает, что «всякое, так сказать, нормальное общество препятствует любому духовному творчеству, не связанному с практической целью, и тем самым тормозит развитие культуры». Греки же сокрушили в себе эту «нормальность», преодолели посредственность. Древние же вознеслись над диктатом традиции, не позволили ей навязывать им свою волю. В обычных, или, как А.И. их назвал, «нормальных» обществах, то есть абсолютном большинстве их, «нормы очень жестки: они определяют еще при рождении ребенка его будущее место в обществе … диктуют взгляды на мир, на себе подобных и на сверхъестественные силы. Отклонение от этих норм немедленно ставит нарушителя перед угрозой утраты связей с обществом или даже прямой расправы, так что все такие отклонения возможны лишь как исключение». Эту «нормальность», состояние по умолчанию, настроенное радикально прагматично и враждебное всему новаторскому и не имеющему явной полезности, можно охарактеризовать как Средневековье; действительно, в Европе именно так называется эпоха, когда творческие силы совсем иссякли и возродились вновь только в эпоху Возрождения, или Ренессанс. Но опять же, весь прочий мир пребывал в Средних веках всю свою историю, и не знал такого наименования только потому, что не терял того, что упустила с их наступлением у себя Европа: блистательную Античность. Такой когда-то была и Греция, например, ещё в микенские времена ничем не напоминавшая известную нам; чтобы последняя смогла состояться, понадобился полный слом всех и всяческих устоев, гибель традиции. Именно это и привело к соответствующему расцвету эллинской цивилизации; «при сопоставлении быстроты разрушения традиционного уклада со степенью участия тех или иных греческих государств в культурном перевороте мы получаем … весьма определенную картину соответствия», пишет А.И. Там же, где традиция держалась, не было и того культурного бума, который всякий связывает с классической древностью; характерным примером является Спарта, где жили, по А.И., «выражаясь современным жаргоном, „запрограммированные“ на всю жизнь όμοιοι („гомои“, они же „равные“ или спартиаты — Б.)». (Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 6/31)