⬅️⬆️ Корнфорд с Видалем-Накэ этим не ограничиваются; они убеждены, что в мифологии берёт начало не только мысль Фалеса о том, что «всё есть вода», но и что то же верно для Анаксимандра, считавшего, что жизнь зародилась и вышла из воды. Более того, Видаль-Накэ уверен, что нет существенной разницы «между … мифом из „Теогонии“ Гесиода о Зевсе, убивающем Тифона и извлекающем из его тела … ветры, и космогонией Анаксимандра, согласно которой различные свойства попарно появляются из апейрона, или „бесконечного“». Гесиод полагал, что не существует тех, кто был бы свободен от необходимости подчиняться ἀνάγκη («ананке»), неизбежности, за исполнением воли которой следили её дочери, мойры. В их руках, по Гесиоду, пребывал даже сам Зевс; это была та самая неизбежность, с которой по мнению мудреца Питтака «и боги не спорят». Корнфорд из этого делает вывод, с которым согласен даже позитивист Б. Рассел: «идея судьбы оказала большое влияние на всю греческую мысль, и, возможно, была одним из источников, из которых наука извлекла свою веру в естественный закон». У Гесиода уже очень подробно описана первоначальная сущность, Хаос, которая совсем лишена антропоморфности. Но главное, что она и после сотворения лежит в основе всего, и содержит «концы и начала». Это можно понять как идею первоначала, субстанции, что вплотную подводит нас к началу философии. Впрочем, смысл может быть и иным, то могут быть существующие заранее, отдельно понятия о будущих вещах; впоследствии весьма схожим образом будут пребывать идеи Платона и потенциальное Аристотеля. Для того же Гесиода также невероятно важна концепция справедливости, дике (δίκη), под которой греки понимали наличие каждого на соответствующем ему месте, соблюдение верного порядка вещей, того, что французы называют comme il faut. Несоответствие этому идеалу называлось хюбрисом (ὕβρις): который «гибелен для малых людей»: это можно перевести как «перебор», «дерзость», но лучше всего — как «бесчинство», то есть поведение вне своего «чина», нарушение допустимых рамок, пересечение границы дозволенного. Позднее платоновский Сократ потратит немало времени на то, чтобы с соратниками выяснить, что же такое справедливость только для того, чтобы прийти всё к тому же гесиодовскому варианту. Хюбрис противоположен не только дике, но также и софросине (σωφροσύνη), умеренности, чувству меры, той самой «золотой середине», которая, как потом сказал Аристотель, одна только и может быть добродетелью, тогда как крайности всегда будут пороками. Своё место должны знать и смертные, и боги, и само Солнце — оно, согласно Гераклиту в изложении Плутарха, «не преступит надлежащих границ», «[положенных] мер ... а не то его разыщут эринии, союзницы правды»; иначе выражаясь, оно обязано закатываться каждый день именно потому, что иначе будет записано в хюбристы, и его, как и любого преступника, покарают. Возможно ещё, что ранних философов вдохновила общегреческая концепция времени, которое, по их мнению, было двух видов — однонаправленное, становящееся, и зацикленное, неизменное. Если верить Видалю-Накэ, уже «у истоков греческой литературы друг другу противопоставлены два типа времени, в отношении которых уже возможно использовать определения „ощущаемое“ („воспринимаемое чувствами“) и „умопостигаемое“». Первое, соответственно, напоминает преходящий, устремлённый вперёд во времени мир, подобный тому, какой постулировал Гераклит, а также Платон, говоря о мире кажущихся вещей-теней; тогда как последнее, разумеется, есть находящийся в вечном покое и возвращении мир, точно такой, каким описывал своё вечное бытие Парменид, а Платон — занебесную область, мир идей ➡️. (Правда ли, что научный метод родился из древнегреческой мифологии? 11/33)